Двое суток по его правилам

Двое суток по его правилам

Глава

Марго Вейл

Двое суток по его правилам

Письмо пришло в четверг, в перерыве между двумя заседаниями, и Вероника открыла его в переговорке машинально, как открывала всё подряд: глянуть, срочно или нет, и дальше. В переговорке пахло старой бумагой и кофе, кто-то опять оставил на подоконнике кружку с недопитым капучино, и она успела подумать, что надо сказать секретарю, — и тут увидела отправителя. Павел Ремезов. Тема: «Условия». Вложение на две страницы.

Она прочла первую строку и положила телефон экраном вниз. Посидела. Потом взяла снова, потому что делать вид перед самой собой, что ты ничего не видела, — это уже совсем глупо.

«1. Срок действия: с пятницы 19:00 до воскресенья 18:00.

2. На этот срок решения принимаю я. Все. Что ты ешь, куда мы идём, когда ты спишь.

3. Ты можешь остановить всё одним словом: „пауза“. Я останавливаюсь сразу, без вопросов. Потом ты решаешь, продолжать или нет.

4. Ты не выбираешь, что надеть. Я уже выбрал».

Дальше было ещё пунктов десять — про телефон, про алкоголь, про то, что ничего не произойдёт без её «да», сказанного вслух, — но Вероника застряла на четвёртом. Что значит «уже выбрал»? Когда он успел? Что он вообще про неё знает, кроме того, что она пьёт белое и уходит с вечеринок первой? И почему из всех четырнадцати пунктов её зацепил именно этот, про одежду, а не «решения принимаю я», который по-хорошему должен был её возмутить?

В дверь постучал секретарь: «Вероника Андреевна, стороны на месте».

Она надела мантию, вошла в зал, села в кресло с высокой спинкой и полтора часа слушала, как два юриста спорят о неустойке по договору поставки. Задавала вопросы, делала пометки. Со стороны всё было как всегда: собранная женщина тридцати семи лет с гладко зачёсанными волосами, которая через неделю напишет решение, и оно устоит в апелляции. А в голове у этой женщины полтора часа крутилось одно: он уже выбрал. Что-то лежит где-то в чужом доме, сложенное, и ждёт её. И от этой мысли под мантией становилось жарко, хотя в зале, как всегда в ноябре, толком не топили.

* * *

Они познакомились полгода назад у общих друзей и с тех пор виделись раз пять: два дня рождения, чья-то дача, однажды случайно в театре, в антракте у буфета. Павел держал столярную мастерскую и делал мебель на заказ: столы из цельного дуба, книжные шкафы для людей, у которых было слишком много денег и слишком много книг. Ему было сорок шесть. В компании он не старался понравиться, не шутил первым, не рассказывал историй, зато, когда он начинал говорить, остальные почему-то замолкали. Вероника отметила это ещё в первый вечер и больше о нём не думала. Ну, почти.

На прошлой неделе, на дне рождения Наты, они оказались вдвоём на балконе. Она вышла подышать после того, как полчаса слушала чьи-то жалобы на бывшего мужа и раздавала бесплатные юридические консультации, которых никто не просил, но все ждали. Он курил. Она сказала что-то про то, что устала. Просто так, в воздух, потому что больше было некому.

Павел потушил сигарету и посмотрел на неё спокойно.

— Вы устали решать, — сказал он.

— Я решаю за деньги. Это моя работа.

— Я не про работу. Вы и здесь решаете. Кому налить, кого утешить, когда уходить. Я на вас смотрю полгода. Вы не отдыхаете ни одной минуты.

Колкостей для мужчин, которые считают, что видят её насквозь, у Вероники был хороший запас, она копила их лет с двадцати. Она уже выбрала одну, средней тяжести. Но он продолжил раньше, тем же ровным тоном:

— Я могу забрать это у вас. На двое суток. У меня дом на Ладоге. Пришлю условия, подумайте. Если нет, я больше никогда об этом не заговорю, и будем видеться у Наты, как раньше.

И ушёл с балкона, не дожидаясь ответа. Колкость так и осталась у неё во рту.

Через час пришло письмо.

* * *

В четверг вечером Вероника распечатала условия, села за кухонный стол, взяла красную ручку и сделала то, что умела лучше всего: прочла документ как юрист.

Пункт про алкоголь, «не больше двух бокалов», она вычеркнула и написала на полях: «Не больше трёх». В пункт про телефон дописала: «Если звонит мама — отвечаю. Ей семьдесят два». В пункте о стоп-слове подчеркнула «сразу, без вопросов» двумя чертами и приписала: «Проверю». А в четвёртом аккуратно зачеркнула «Я уже выбрал» и сверху вывела: «Одежду выбираю сама».

Сфотографировала страницы и отправила. Было без двадцати двенадцать.

Ответ пришёл через семь минут. Она знала, что через семь, потому что смотрела на часы каждые полминуты и злилась на себя за это.

«Три бокала — принято. Мама — принято, разумеется. Проверять — принято, так и нужно.

Четвёртый пункт — нет. Это единственный пункт, который я не меняю, потому что в нём всё дело. Если ты его не принимаешь — не подписывай. Я не обижусь».

Он перешёл на «ты». Она заметила это раньше, чем смысл.

Вероника сидела над своей красной правкой поверх его строчки и думала, что за одиннадцать лет практики ни разу не видела, чтобы сторона так спокойно отказывалась уступить в самом выгодном для себя месте. Обычно торгуются. Уступают по мелочи, чтобы удержать главное, и делают вид, что это одолжение. А он ничего не изображал: вот здесь я стою, тут не подвинусь, решай. Как с таким вообще спорить? Она вдруг поняла, что спорить с ним не хочет, и это показалось ей подозрительнее всего остального.

В двенадцать сорок она расписалась внизу второй страницы той же красной ручкой. Потом подумала — и зачеркнула собственную правку в четвёртом пункте. Одной чертой, аккуратно, как в протоколе исправляют описку.

* * *

В пятницу он позвонил в домофон ровно в 19:00, она видела, как на часах в прихожей сменилась цифра. Её это почему-то рассмешило. Сама она стояла одетая в прихожей с половины седьмого и смотрела на часы, как перед заседанием. А он, похоже, всё это время сидел внизу в машине и ждал, пока будет ровно семь. Два педанта, подумала она. Хорошенькие будут выходные.

Машина у него была старая, большая и пахла деревом и кофе. Павел открыл ей дверь, дождался, пока она сядет, сел за руль и протянул руку ладонью вверх.

— Телефон.

Она отдала. Он выключил его, не глядя, и убрал в бардачок.

— Если позвонит мама, я увижу, — сказал он.

Ехали два часа. Сначала город, потом трасса, потом узкая дорога через лес, где фары выхватывали сосны и мокрый снег на обочинах. Он почти не разговаривал, и Вероника обнаружила, что не знает, о чём говорить, если ничего нельзя решать. И куда деть руки, тоже не знает. Три раза она ловила себя на том, что тянется к карману за телефоном — проверить, ответить, посмотреть, который час. Который час, теперь знал он. Ощущение было очень странное, примерно как в детстве, когда засыпаешь на заднем сиденье и знаешь, что взрослые сами довезут.

— Ты голодна? — спросил он где-то на середине пути.

— Не знаю.

— Хорошо. Тогда я решу.