Сожженная рубашка

– Спаси меня, – говорила она, – спаси от этого брака. Только ты можешь. Только ты должен.

Слуги с дымящимися блюдами в руках замерли на пороге залы: глаза опущены, слух навострен. Первым побуждением Карла было оттолкнуть ее, может, даже резко, в этом бурном проявлении чувств он заподозрил выходку, еще более странную, чем обычно, одну из тех насмешливых проделок, которые девчонки Орлеанского дома устраивали в Блуа, испытывая терпение бедного родственника. Но теперь эта округлая, мягкая грудь, ощутимая сквозь косточки корсета, это теплое, влажное дыхание лишало его воли и гасило всякое желание понять, что происходит, тем более что, косясь на герцогиню-тетушку, он видел: ma оставалась невозмутимой, словно ничего другого и не ждала. Воспользоваться этим порывом нежности было бы нетрудно, окажись в его объятиях какая-нибудь fille de bonne maison[18] из свиты королевы. Смущение нарастало и стало невыносимым, а когда, не разжимая объятий и всхлипывая, кузина пробормотала mon amour[19], у Карла перехватило дыхание. Мысль о розыгрыше явно не годилась: Маргарита его любит, а если любит, значит, он каким-то образом заронил в ней надежду. Но как? И когда? Поведение герцогини не оставляло сомнений: от него ждали торжественного признания, обязательства, обещания – и все это теперь, когда он рассорился с лотарингским дядюшкой, впал в немилость у французского двора и как раз вел переговоры с окружением императора, надеясь получить хотя бы место капитана-наемника.

Умом он не блистал, но и дураком не был: стоило держать ухо востро, кто знает, что замышляют сирота и вдова несчастного Гастона. Пока же, как подобает воспитанному кавалеру, он избрал осторожную вежливость: обняв Маргариту за плечи, усадил ее и попытался успокоить – больше жестами, чем словами, ибо слова не были его сильной стороной. Тем временем размышлял: да, о предполагаемом тосканском браке кузины до него долетали какие-то смутные слухи, но он не обратил на них внимания. Узнав сейчас, что все решено, он испытал некоторое облегчение: если он невольно обнадежил Маргариту, то теперь уж точно не был обязан жениться на ней по долгу чести. Она его любит? Что ж, любовь еще не значит брак, Карл готов ответить ей взаимностью, но в допустимых для обеих сторон пределах. Слова, что он шепчет ей на ухо, не так уже пылки, но больно отзываются в ее и без того смятенной душе:

– Будьте уверены, моя преданность никогда вас не покинет. Где бы вы ни были, мои мысли будут с вами. – На маленькой ручке, к которой он склоняется, чтобы скрепить поцелуем их уговор, сверкает внушительный бриллиант. «Parbleu»[20], – думает он, Медичи знают толк в широких жестах, не пройдет и месяца, как осчастливленная сестричка будет благодарить небо за то, что ей достался такой щедрый супруг. Но сестричка непредсказуема: тронутая поцелуем, она снова разражается рыданиями, и, вместо того чтобы, как полагается, упасть в обморок, с яростью срывает с пальца и швыряет кольцо через стол, накрытый к завтраку.

Добрых полчаса слуги, камердинер и даже сам мажордом ползали на четвереньках в поисках драгоценного кольца, которое – будет свадьба или нет – следовало обязательно найти. Еще немного, и Карл с герцогиней сами бы опустились на колени, чтобы ощупывать руками пол. Лишь мадемуазель, застывшая с платком, прижатым к глазам, оставалась безучастной к суете. Кольцо так и не нашли, и перед лицом происшествия, чреватого серьезными последствиями, никто больше не притронулся к еде: ни Карл, потерявший аппетит и вдруг осознавший, что втянут в рискованную интригу, ни мадам, мысленно вернувшаяся во времена своей запретной любви к Гастону.

– Мужайтесь, mon enfant[21]. мы отразим удар судьбы, – прошептала она ошеломленному племяннику. Потом, сопровождаемая мажордомом, удалилась в свои покои.

Слуги продолжали шарить по полу, Маргарита Луиза замерла, а молодой человек, охваченный отвращением и смертельной скукой, не знал, что делать. Подойти, пообещать… Но что? Его недавняя галантность надломилась, мысль о том, что его могут каким-то образом принудить к браку с этой вздорной, гордой и требовательной пятнадцатилетней девчонкой, пугала – это стало бы его гибелью. Разочаровать ее было бы жестоко, но и опасно: женщины Орлеанского дома мстительны и не боятся скандала. Все абсурдно, все запутанно, даже попрощаться – задача. Один взгляд на кузину, один – на дверь; герцог Лотарингский выходит на цыпочках… и исчезает.

Оставшись одна, мадемуазель убирает платок от глаз, все это время она наблюдала за движениями кузена сквозь тонкий батист. Она спокойна, веки лишь слегка покраснели от слез. Исчезновение Карла не удивляет, ей хорошо известно, что он теряется в критические моменты, и, хотя она думает, что влюблена в него, ничто – если бы только захотела – не помешало бы ей сейчас высмеять его. Слуги больше не ползают по полу, теперь они заканчивают убирать со стола. Она ждет, когда последний выйдет, затем встает и уверенно направляется к стене справа, почти полностью занятой массивным буфетом. Опускается на колени, наклоняется, протягивает руку. Вот и кольцо, она видела, куда оно упало. Надевает его на безымянный палец, разглядывает. Как бы ни сложились обстоятельства, дарителю она его не вернет. Скажет, что потеряла, а король возместит ущерб великому герцогу. Никогда – в этом она уверена – герцог Лотарингский не смог бы подарить ей ничего подобного. И теперь, поднимаясь по черной лестнице в свою комнату, Маргарита думает: если первый дар Козимо такой роскошный, какими же будут – а может, уже готовы? – остальные, предназначенные для невесты королевской крови? Рубины, жемчуга… Медичи несметно богаты. Тем больше она гордится своим отказом, своей жертвой ради мужчины ее сердца. Карл должен будет боготворить ее за то, что она оказала героическое сопротивление воле короля. Весь Париж будет говорить о ней. Месье[22], который не любит женщин, но питает к ней особую нежность, примет ее сторону, дядя из Лотарингии растрогается мольбами племянницы, в конце концов все окажется проще, чем она думала. Бедняга Карл, он так растерялся, что даже не осмелился попрощаться, побоялся расчувствоваться. Принцесса Лотарингская – красивый титул. Правда, поначалу ей придется довольствоваться положением посредственным, не соответствующим рангу Дочери Франции. Любовь порой – дело неудобное, вздыхает она.

– Ну что, кольцо потом нашлось? – спрашивает старая Габриэла, которая и так все знает. Она пристально смотрит на руку мадемуазель, замершую над бесконечной гобеленовой вышивкой – единственным занятием, подобающим несчастной влюбленной. Молчание Маргариты не смущает. – Говорят, – добавляет Габриэла с лукавой улыбкой, – что тосканский резидент[23] получил шкатулку, полную изысканных мелочей. Интересно, для кого бы это? – Но намек остается без ответа, и Габриэла, почуяв дурное настроение госпожи, предусмотрительно удаляется. – Если вашему высочеству что-нибудь понадобится, я в гардеробной.

Избавившись от ее назойливого присутствия, мадемуазель откладывает пяльцы, достает футляр с кольцом и вглядывается в портрет Козимо. Красавцем его не назовешь, но теперь, когда она всмотрелась, кажется, что Карл вовсе не так уж хорош собой; по правде говоря, ни один из них не отвечает ее смутному идеалу мужской привлекательности. К примеру, ни тот ни другой не напоминает молодого браконьера, которого она часто встречала во время верховых прогулок в лесах Блуа и которого – как будто по молчаливому дружескому соглашению – ни разу не выдала стражникам. Единственное достоинство Козимо и Карла лишь в том, что оба они – принцы и претенденты на ее руку. И вдруг она чувствует странную жалость к этому незнакомому Козимо, который, возможно, ждет ее и сгорает от нетерпения заключить в объятия. Она не раз слышала, что итальянцы любят страстно, и ее искушает желание испытать это на себе, необузданное воображение рисует смелые картины. Гордость мешает ей усомниться в чувствах кузена, но, вспоминая сцену, разыгравшуюся час назад, она сердится: эта его неуклюжесть, формальный поцелуй руки, банальная учтивость… Моя преданность, мои мысли… Пустые слова. Ей нужны поступки. Ей хочется, чтобы ее добивались, завоевывали, желательно страстно и пусть даже грубовато. Не станет ли слепой отказ от тосканского наследника ради Карла непоправимой ошибкой? Правильно спрашивала Габриэла: уверена ли ее высочество, что так уж сильно его любит?

Нет, совсем не уверена. В этой тусклой, бедно обставленной комнатке, куда никогда не заглядывает солнце и где сумерки наступают задолго до вечера, чувства не выдерживают скуки, испаряются, гаснут, как огонь без топлива. Ей кажется, будто у нее нет прошлого, и приходится сделать усилие, чтобы вспомнить: Карл существует. Написать ему записку, предложить побег, полный приключений? Это нелепые мечты, не стоит их лелеять. Если бы ее заточили в монастырь, хуже бы не было.

В своем убогом театрике актриса продолжает причитать, будто все обстояло иначе: Карл был без ума от нее, готов был потерять все, лишь бы жениться, и осаждал ее страстными посланиями. На это есть доказательства, говорит она. Какие доказательства, мадемуазель? Пустая болтовня, слухи, гуляющие между гостиными Маре[24] и покоями Лувра, выдумка еще нелепее той, что мы сегодня рассказываем, представляя вас современной девчонкой, которая боится жить, но мечтает о славе. Судьба принцесс, выданных замуж по доверенности[25] и почти сразу погруженных в однообразие быта знатных матрон, изуродованных родами и выкидышами, вызывала у вас отвращение, вы стремились к другому, и легенда о несчастной любви вам как раз подходила: вас привлекали театральные жесты – рыдать у подагрических ног лотарингского дяди, бросать вызов гневу короля. Но признайтесь, вас соблазнило богатство приданого. Примерять платья, расшитые драгоценностями, выбирать воздушные кружева, принимать щедрые дары от монарха-мегаломана – достойные занятия, которые на словах вы могли презирать, но которые утоляли вашу жажду роскоши, подавляемую с юных лет. Уже тогда, несмотря на романтические фантазии, вы не забывали о своих интересах. Сегодня вам подошла бы роль американской секретарши, ставшей владелицей нефтяных скважин – многократно разведенной, недовольной и деспотичной. Между крайним решением – укрыться в монастыре – и возможностью наконец оказаться в центре придворных торжеств вы не колебались. Торжества были великолепны.

Актриса сияет. Сцена наполняется герцогами и принцами крови, дамами с правом на табурет[26]. Вечером на прощальном балу в Фонтенбло никто не затмил ее по красоте грации изяществу. Тысячи глаз, прикованных к ней, были глазами влюбленных, залогом триумфа, которому суждено длиться вечно и повсюду, преодолевая любые препятствия. Ее называют светлейшим высочеством – таков титул, положенный супруге тосканского наследника. Шепчутся, будто даже инфанте король не дарил таких драгоценностей, какие прислал Козимо. Кто такой этот Козимо? Отголосок имени, прозвучавшего в королевской капелле во время обряда, когда ее родственник, герцог де Гиз, надевал ей на палец кольцо, – дурной сон, который Маргарита не хочет вспоминать, ибо только настоящее существует – праздник, которому не будет конца.

И вот свежим майским утром отъезд становится еще одним спектаклем в ее честь; мыслимо ли поверить, что это путешествие без возврата? Паланкины, кареты, лошади мелькают перед загородным королевским дворцом, сцены прощания в духе трагедий месье Расина: король, королева, старшая фрейлина и камер-фрейлина – все исполняют свои роли, как в балете. В свете этого даже воспоминание о последнем прощании с матерью растворяется в театральной условности.

– Ma fille[27], мы больше не увидимся! – драматически воскликнула герцогиня, которая умеет рыдать по щелчку. Маргарита цепенеет, словно завороженная, не может расплакаться, как предписывает роль.

– Паланкин для ее светлейшего высочества! – кричат.

Она терпеть не может паланкины и настаивает, чтобы подали лошадь. Но ее усаживают рядом с мадам д'Ангулем, единственно достойной представлять короля. С оглушительным грохотом кареты, всадники, повозки смешиваются, прежде чем выстроиться в кортеж. Наконец мулы двигаются, и Маргарита приходит в себя:

– Но я… – восклицает она, привстав и пытаясь распахнуть дверцу. Резкий толчок швыряет ее обратно на сиденье, и мадам д'Ангулем улыбается, мягко берет ее за руку.

– Сейчас не время, ваше высочество, подождите до первой остановки. В паланкине удобнее, вас никто не видит, так вы сможете наплакаться вволю.

Именно здесь начался долгий плач Маргариты, уже не чествуемого идола, а законной жены неведомого иностранца. Спектакль окончен, теперь все заключено в шкатулке, выстланной белым атласом, где, словно змея, пробудившаяся от спячки, затаилась страшная правда.

«Я больше не увижу Париж? Фонтенбло? Этого леса? Неужели правда, что Дочь Франции, неудачно выданная замуж, не может по собственной воле вернуться домой? В романах преследуемые принцессы всегда находят способ увернуться от несчастной судьбы, преданный рыцарь приходит им на помощь и возвращает счастье. Где Карл? Что он придумал, чтобы ее спасти?» Мелькают могучие дубы, буки, тропинки, усеянные солнечными пятнами, срывается с места вспугнутая косуля, и вот уже дорога тянется через бескрайние поля бледной пшеницы, на горизонте – шпили колоколен, башни затерянных замков, и снова глухие леса с гигантскими папоротниками и густыми кустами, куда не проникает солнце, мрачные тени, которые укрыли бы беглеца, сумей он, словно по волшебству, ускользнуть, – никто бы его не нашел. От отчаяния Маргарита прикрывает глаза рукой. Мадам д'Ангулем достает флакон с нюхательной солью, подает пудру, зеркальце.

– Скоро мы встретимся с Великой Мадемуазель, – говорит она. – Ваше высочество сможет подкрепиться.

– Не нужно, – сдавленно шепчет Маргарита. Но это неправда, она голодна и за завтраком съест целого фазана.

Удалитесь, синьора, во втором акте для вас нет роли. Мы уже во Флоренции, в палаццо Питти, в покоях великого принца, он плохо спал, пульс слабый, высокая температура. Светлейшая Мария Виктория стоит у изножья кровати, наблюдает за сыном и вполголоса советуется с духовником, которого велела позвать. Может, это обычная простуда, кто знает, но прежде всего нужно подумать о душе, а об остальном позаботится спешно вызванный главный лекарь. Испуганный Козимо вглядывается в мать и священника, стараясь прочесть по их лицам приговор.

– Юношеские недомогания, усталость, – успокаивает его принц Леопольдо, только что переступивший порог комнаты. Добродушным, но властным жестом он отпускает духовника, несмотря на тихие возражения невестки. – Вы переутомились из-за подготовки «Празднующего мира»[28]. Отдых, легкая пища – и все пройдет. Не стоит тревожить великого герцога: у него сегодня Совет.

Успокоенный, больной выпивает потогонную травяную настойку и закрывает глаза. Ему хочется спать. Пусть поспит.

Но великая герцогиня встревожена, она настаивает на разговоре и тянет деверя за рукав к оконной нише. Она этого не одобряет, более того – удивлена: пока человек в сознании, полная исповедь – лучшее из лекарств. К тому же не следует ли немедленно отправить гонца, чтобы остановить кортеж принцессы-невесты, который уже на пути к Марселю? По ее мнению, внезапная болезнь сына – знак свыше. Французский брак ей никогда не нравился. Он заключен в Париже, быть может, священником-еретиком. Нельзя ли, выяснив, как все обстояло на самом деле, обратиться к римскому папе с просьбой о расторжении? В любом случае, даже если болезнь принца, бог даст, не смертельна, благоразумие требует задержать принцессу и отложить свадебную церемонию во Флоренции, ведь именно она имеет значение.

Леопольдо молчит и дает невестке выговориться, не удостаивая ее ни малейшим вниманием. Он решил, что и пальцем не шевельнет, чтобы ей угодить. Особенно раздражает его то, что – пусть совсем по иным причинам – он в глубине души согласен с Марией Викторией. Он хорошо осведомлен о мадемуазель Орлеанской и о нравах французских дам, и потому поспешность, с какой был заключен этот союз, казалась ему непростительной ошибкой. Помешать этому он не смог, да и не захотел, habent sua fata…[29] И правда, словно по воле рока, Медичи не умеют выбирать жен – их неизменно подводят тщеславие и корысть. История повторяется десятилетиями: Мария Кристина Лотарингская, Мария Магдалина – его мать, мир праху ее, и нынешняя великая герцогиня оказались пагубны для династии. Женщины достойные, но сварливые, заносчивые, обидчивые, ограниченные, во всем покорные духовенству. Козимо – неплохой малый, но скучный, мрачный, занудливый. Дай бог им обоим сил друг друга терпеть. На этой нерадостной мысли Леопольдо, пока невестка переводит дух, берет ее руки в свои и ободряюще похлопывает по ним.

– Все будет хорошо, ваше светлейшее высочество, молитесь, и Провидение вас не оставит. – Бросив последний взгляд на спящего племянника и отвесив прощальный поклон, он торопливо уходит, его уже ждут господа из Академии дель Чименто: сегодня они проводят новые опыты с ящерицами.

Оставшись одна, Мария Виктория снова подходит к постели сына и кивком головы подзывает слугу, велит послать за священником, отосланным Леопольдо, – пусть ожидает в приемной. Затем, широко перекрестившись и громко шелестя юбками, она направляется к дверям, где сталкивается с придворным доктором Беллини, учеником Реди, отбывшего в Пизу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гарольд Актон(1904–1994) – английский писатель, историк и коллекционер произведений искусства. Опубликованная в 1930 году, его книга The Last Medici вышла в итальянском переводе в 1962 году. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Гаэтано Пьераччини (1864–1957) – итальянский врач и политик, автор трехтомного труда «Род Медичи из Кафаджоло: исследование наследственной передачи биологических признаков» (1924–1925).

3

Дочь Франции (фр.).

4

Фрондёр – участник Фронды, антиправительственных восстаний 1648–1653 годов во Франции; впоследствии так называли оппозиционеров и критиков власти.

5

То есть Парижского медицинского факультета (Faculté de médecine de Paris).

6

Моя кузина (фр.).

7

В монастыре Пор-Рояль близ Парижа располагалась влиятельная община янсенистов – последователей религиозного движения, вдохновленного идеями нидерландского епископа Корнелия Янсения и получившего распространение во Франции в XVII–XVIII веках. Направленное против иезуитов, их учение было признано Католической церковью еретическим в 1653 г.

8

Спинет – небольшой клавишный инструмент с мягким и тихим звучанием, популярный в XVII веке среди европейской знати, особенно среди женщин.

9

Академия дель Чименто – ученое общество по естествознанию, учрежденное во Флоренции на средства Леопольдо Медичи и просуществовавшее с 1657 по 1667 год.

10

Отель де Рамбуйе знаменитый парижский салон мадам де Рамбуйе, центр светской и литературной жизни Франции первой половины XVII века, где зародилось понятие «претенциозности», подразумевающее утонченность и снобизм.

11

Герцогиня де Ланже – героиня одноименного романа Бальзака.

12

Первая среди равных (лат.).

13

Маленькая королева (фр.).

14

Нищая чернь (фр.).

15

Имеется в виду аллегорическая карта любви, опубликованная в романе Мадлен де Скюдери «Клелия», написанном в 1654–1661 годах.

16

Вероятно, имеется в виду Луиза де Лавальер, одна из первых фавориток Людовика XIV, которая хромала после детской травмы.

17

Имеется в виду Екатерина Медичи (1519–1589) – королева Франции с 1547 по 1559 год, супруга Генриха II.

18

Благородная девица (фр.).

19

Любовь моя (фр.).

20

Черт побери (фр.).

21

Сын мой (фр.).

22

Имеется в виду месье Филипп I, герцог Орлеанский (1640–1701), – младший брат Людовика XIV.

23

Здесь: резидент – дипломатический представитель Великого герцогства Тосканского при французском дворе, охранявший интересы тосканских принцев.

24

Салоны парижского квартала Маре, где в XVII веке собирались аристократы, писатели и интеллектуалы.

25

Имеется в виду династический союз, при котором невеста венчалась с отсутствующим женихом через представителя, что позволяло заключить брак до личной встречи супругов.

26

От фр. droit du tabouret – придворная привилегия, позволявшая знатной даме сидеть на специальной скамеечке в присутствии короля Франции.

27

Дочь моя (фр.).

28

«Празднующий мир» – аллегорический спектакль, поставленный во Флоренции в 1679 году к свадьбе Козимо III Медичи и Маргариты Луизы Орлеанской в театре Уффици; постановка отличалась пышностью, в ней использовались сложные сценические машины и яркая символика, прославлявшая Медичи и союз молодых супругов.

29

У каждого своя судьба (лат.).