Тайна манускрипта

— …Клара не должна была вмешиваться, — сказал один из голосов.

Люсиль побледнела. Слова не были громкими. Но в них было что-то такое, от чего кровь в жилах стала холодной. Она прижалась к стене и затаилась, не смея сделать ни шага. Всё её существо в этот миг сузилось до одной боли: Клара. Только Клара. Её лицо. Её голос. Её смерть. За дверью говорили дальше, и теперь Люсиль слышала уже яснее.

— Она мешала нам забрать документы, — произнёс другой голос. Пауза. Потом снова первый, спокойный и уверенный:

— Но главное не в ней.

Люсиль стиснула пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Манускрипт, — произнёс епископ. Это слово ударило, как лезвие. Люсиль не сразу поняла, что именно он имел в виду, но почувствовала главное: речь шла о чём-то скрытом, важном, опасном. О чём-то, что Клара, возможно, увидела или узнала. О чём-то, ради чего её смерть перестала быть просто трагедией и стала частью чего-то более страшного.

— И завещание, — добавил Венедикт уже тише. — Без них всё пришлось бы делать иначе.

Люсиль едва удержалась на ногах. Теперь всё стало собираться в одну леденящую картину, хотя ещё не до конца, ещё неясно, ещё страшнее от этого недосказанного. Но одно она уже понимала: отец говорит не о бумагах как о пустой формальности. Он говорит о них так, будто они опаснее любого оружия. И вдруг, вслед за этим, прозвучало имя Анри.

— Пусть всё держится на нём, — сказал Венедикт.

— Пока люди смотрят на Анри, нам проще выиграть время. Люсиль застыла. Анри. Она вспомнила его лицо: бледное, усталое, с раной, с тенью бессонной ночи под глазами. Вспомнила его взгляд — прямой, спокойный, не похожий на взгляд виновного человека. Он не казался ни грубым, ни алчным, ни жестоким. И оттого в этой новой правде, которая вдруг вставала перед ней, становилось особенно страшно. Но настоящий ужас пришёл не сразу. Он пришёл следом — вместе со следующими словами. Венедикт сказал это так, словно речь шла не о человеке, а о досадной помехе:

— Этот ублюдок не должен выйти живым после суда.

Люсиль вздрогнула так резко, что ладонь сама прижалась к груди. Всё внутри неё будто оборвалось. Она стояла неподвижно, не веря, не понимая, не желая понимать до конца. Слова отца ударили слишком прямо. Слишком ясно. В них не было ни сомнения, ни случайности, ни привычной церковной мягкости. Только холодная воля. Не просто обвинить. Не просто осудить. Убить. И в этот миг Люсиль поняла всё окончательно. Не Анри убил Клару. Не Анри был чудовищем, которого ей пытались показать. Её отец — её собственный отец — говорил о смерти другого человека с такой лёгкостью, будто уже вынес приговор и только ждал удобного часа привести его в исполнение. У неё похолодели руки. Перед глазами на миг всё поплыло. Клара была ей почти матерью. И если отец причастен к её гибели, если он велел погубить Анри, значит, этот дом не просто укрыл ложь. Он был построен на ней. Люсиль отступила от двери, стараясь не шуметь, хотя в ушах уже стоял гул. Внутри всё разрывалось. Она хотела броситься в комнату. Закричать. Спросить. Обвинить. Но понимала: сейчас это невозможно. Сейчас любое слово обернётся против неё. Отец слишком силён. Слишком спокоен. Слишком опасен. Из-за двери донеслись ещё какие-то слова, но Люсиль уже не слышала их по-настоящему. Она слышала только главное — смертный, беспощадный тон отца и собственное сердце, которое билось так, словно пыталось вырваться из груди. Она ушла. Не сразу, не бегом, не с шумом — наоборот, слишком тихо, почти как тень. Но каждый шаг давался ей с трудом. Коридоры вдруг стали длиннее, чем прежде, стены — холоднее, окна — темнее. Всё вокруг оставалось прежним и в то же время уже было безвозвратно иным. Дом, в котором она жила с детства, вдруг стал чужим. Не потому что стены изменились. Потому что ложь вышла из них наружу. Когда Люсиль наконец добралась до своих покоев, она закрыла дверь и на мгновение оперлась на неё спиной. Тишина комнаты обрушилась на неё тяжёлым, почти невыносимым грузом. Она медленно села. Клара стояла перед её внутренним взором снова и снова — не как мёртвая, нет, а как живая: добрая, ласковая, усталая, но всегда умеющая найти нужное слово. Она не была просто тётей. После смерти матери Клара стала для Люсиль тем человеком, к которому шли за теплом, за заботой, за тихой, надёжной любовью. И теперь Венедикт говорил о ней так, словно смерть Клары была лишь досадным препятствием. Слёз не было. Пока. Был только жар внутри и страшная ясность. Люсиль медленно выпрямилась. Если отец прячет правду, если Анри подставлен, если всё это связано с Кларой, манускриптом и завещанием, значит, нужно узнать, что в них написано. Не из любопытства. Не ради мести. Ради Клары. Ради того, чтобы её смерть не растворилась в чужой лжи. Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела совсем юная девушка — тонкая, бледная, с мягкими, ещё почти детскими чертами, с большими глазами, в которых уже жила боль. Но в этой боли было и другое: нечто очень хрупкое и очень красивое, то особое сияние молодости, которое иногда становится особенно заметным именно в минуты скорби. Светлые волосы чуть выбились из причёски, губы дрожали, но в осанке уже угадывалась решимость. Люсиль не выглядела сломленной. Она выглядела раненой. Она накинула плащ, проверила, нет ли за дверью шагов, и только потом вышла. Дом был тих. Слишком тих. Пока она шла по коридорам, ей казалось, что каждый угол, каждая тень, каждая закрытая дверь наблюдают за ней. Но никто не окликнул её. Никто не остановил. Венедикт, занятый своими делами, по-прежнему не собирался уезжать, и это ожидание сделалось почти пыткой. Люсиль шла быстро, но бесшумно. Внутри неё уже не было прежнего горя, которое только плачет. Теперь там родилось другое — страшное, ясное, неотступное знание. И с ним пришло решение. Ей нужно было попасть к Анри. Увидеть его. Спросить. И, может быть, впервые в этом кошмаре услышать не голос отца, а голос правды. Когда она вышла во двор, воздух показался ей особенно холодным. Она на мгновение остановилась, будто почувствовав, как за спиной остаётся не просто дом, а целый мир, в котором ей больше нельзя доверять ничему. Потом Люсиль подняла голову и пошла дальше.

Глава 8. Похороны Клары

На третий день после смерти Клары замок де Ловель погрузился в траур. Чёрные знамёна свисали с башен тяжёлыми мокрыми складками. Дождь моросил с самого утра, и казалось, будто даже небо не хочет разрывать эту тишину. У входа в часовню горели свечи в серебряных подсвечниках, их пламя дрожало от сквозняка, отражаясь в тёмных каменных плитах и влажных латах. Слуги двигались бесшумно. Никто не говорил лишнего. Даже в коридорах, где обычно слышались шаги, лязг ключей и оклики, теперь стояла напряжённая, почти торжественная тишина. Дом будто замер, не желая признавать, что герцогиня мертва. Клара лежала в богато убранной часовне. Её гроб был сделан из тёмного резного дерева, обит бархатом и украшен гербами рода. По краям шла золотая вышивка, а на крышке покоился герцогский знак, вышитый серебром. Вокруг стояли высокие свечи, и их свет мягко ложился на ткань, на камень, на лица присутствующих. Клара и при жизни умела держать себя так, что даже смерть не могла лишить её достоинства. Адемар , вернувшийся в замок в день её гибели, увидел её сразу — и уже тогда понял, что это не было случайностью. Клара лежала мёртвая в главной зале, рядом с пустым тайником, и эта картина осталась у него перед глазами с той самой минуты. Сейчас, на похоронах, она снова вставала перед ним так же отчётливо, как будто всё случилось только что. Именно там она и была найдена. Именно там она, должно быть, пыталась остановить тех, кто добрался до документов. Священник читал молитвы глухим голосом. Слова поднимались под своды часовни и гасли в камне. Присутствовали вассалы, несколько знатных гостей, слуги дома и люди, пришедшие от городских властей. Все стояли с опущенными головами. Никто не произносил лишних слов. Гроб подняли рыцари. Когда процессия двинулась к семейному склепу, дождь усилился. На каменных плитах двора выступила тонкая влага, и каждый шаг оставлял тёмный след. Земля у склепа размокла, и это делало похороны ещё тяжелее, ещё безнадёжнее. Клару похоронили рядом с Робером. И в этом было что-то особенно страшное — словно смерть окончательно сомкнула их обоих в одном молчании. Когда первая горсть земли ударила по крышке гроба, Адемар опустил взгляд. Он не плакал. Но чувствовал, как внутри всё сжимается от бессилия. Клара уже не могла рассказать, кого увидела в ту ночь. Не могла назвать тех, кто вскрыл тайник. Не могла подтвердить то, о чём Адемар и так уже догадывался. Осталась только память. И пустота. После погребения люди начали расходиться. Адемар остался у окна в опустевшей зале, глядя на дождь, который размывал очертания башен и двора. За стеклом всё казалось тусклым и далёким, будто сам замок медленно погружался в серую пелену. Теперь у него не оставалось сомнений. Клара погибла потому, что увидела слишком много. Она оказалась возле тайника в тот миг, когда документы ещё можно было спасти, и заплатила за это жизнью. А вместе с ними исчезло и завещание. Эта мысль тяжело легла на него. Если завещание украдено, значит, в чужие руки попала и тайна происхождения Анри. Тайна, которую Робер скрывал ото всех, даже тогда, когда, казалось, заботился о мальчике с почти отеческой неизменностью. Для всех Робер был лишь его покровителем, наставником, человеком, взявшим на себя заботу о чужом юноше. Но Адемар знал больше. Он знал истинную причину этой заботы. Именно завещание должно было раскрыть то, что Робер скрывал всю жизнь: Анри был его незаконнорожденным сыном. От этой мысли становилось ещё тревожнее. Если документы уже у врага, то Анри находится в смертельной опасности. Достаточно одного намёка, одного удобного обвинения — и его можно будет уничтожить, сделав из него виновного в краже, в убийстве, в заговоре. А вместе с бумагами исчезнет и последняя защита, которую Робер сумел для него оставить. Адемар медленно сжал пальцы. Он вспомнил, как Робер заботился об Анри — сдержанно, почти сурово, но с той внутренней теплотой, которая прячется глубже слов. Теперь этот долг переходил к нему. Не по крови. По правде. Он должен был защитить Анри так, как когда-то этого хотел Робер. Не дать утянуть его в чужую игру, не позволить обвинить и уничтожить, прежде чем откроется истина. Адемар оторвался от окна и прошёл к столу. Оставаться в замке было нельзя. Ему предстояло ехать к королевскому судье и добиваться расследования смерти Клары, и исчезновения Манускрипта и завещания. Но прежде всего — прежде чем добраться до королевского судьи — ему нужно было заехать к нотариусу и забрать копию завещания, украденного из тайника. Без неё будет слишком сложно что-либо доказать. Это был его долг теперь. Тот самый долг, который Робер когда-то исполнял сам, скрывая правду от всех, пока не придёт время открыть её завещанием. Адемар накинул дорожный плащ. Перед выходом он ещё раз посмотрел на тёмные окна замка и тихо сказал: — Я позабочусь о нём. И вышел в дождь.

Глава 9. Люсиль

Смерть тёти Клары не оставляла Люсиль в покое. Клара была для неё не просто родственницей — чем-то вроде тихой опоры в семье, где слишком многое решали страх, власть и чужая воля. После её гибели в душе Люсиль осталась пустота, которую не мог заглушить ни привычный шум замка, ни отцовская строгость, ни ежедневный порядок, в котором всё должно было казаться неизменным. Но ничего неизменного больше не было. Слишком многое в этой истории выглядело тёмным и смутным. Слишком быстро нашлись те, кто уже знал, кого обвинить. И чем чаще Люсиль слышала имя Анри, тем сильнее ей казалось, что его судьбу уже решили заранее. Говорили, что ему грозит суд. Говорили даже, что он не выйдет из тюрьмы живым. Люсиль не могла отделаться от мысли, что это может быть ошибкой. Анри был ей чужим, почти незнакомым, и всё же в его молчании было что-то, что не вязалось с образом преступника. Он казался скорее человеком, которого удобно сделать виновным, чем тем, кто действительно способен на всё, что ему приписывали. И чем больше о нём говорили, тем меньше она верила в простую версию событий. Особенно после того разговора, услышанного случайно, проходя мимо открытой двери в боковом коридоре, Люсиль застала отца за разговором с Гуальтером. Она не собиралась подслушивать, но остановилась, услышав имя Клары. Отец говорил резко, вполголоса, и в его словах промелькнули какие-то документы, украденные у Клары. Тогда Люсиль уловила только обрывки, но этого оказалось достаточно, чтобы в её памяти осталось тревожное ощущение: речь шла не только о смерти, но и о бумагах, которые кто-то пытался забрать. С тех пор эта мысль не давала ей покоя. Если документы действительно были украдены, значит, смерть Клары могла быть связана не только с ней самой. Значит, в этой истории было нечто большее, чем она видела со стороны. И Люсиль должна была узнать, что именно скрывает отец. Она дождалась, когда епископ уедет. И только после этого решилась проникнуть в его покои. Люсиль ждала, пока замок стихнет. Она стояла у узкого окна и смотрела вниз, на двор, где слуги расходились по своим делам, а конюхи уводили лошадей. Когда топот копыт затих за стенами, она медленно отступила от стекла и пошла к лестнице. Покои отца находились в верхней части башни. У двери дежурил только один слуга, и Люсиль прошла мимо, будто шла по пустяковому делу. Он не задал вопросов. Через несколько шагов она достала маленький ключ. Дверь открылась почти бесшумно. Внутри было темно и тихо. Тяжёлые шторы не пропускали свет, камин давно остыл, и комната казалась закрытой, как сундук. Люсиль прикрыла дверь и на миг прижала ладонь к груди, унимая стук сердца. Пахло воском, сухими травами и старой бумагой. Она подошла к столу. На нём лежали счета, письма, печати и заметки отца. Люсиль быстро отодвинула их в сторону. Ей нужны были не эти бумаги. Она искала завещание и манускрипт. Сначала она открыла ящики стола. Первый был почти пуст, во втором лежали перья и нож для бумаги, в третьем — несколько сложенных писем, перевязанных лентой. Люсиль не тронула их. Её взгляд уже искал шкаф у стены. Шкаф был заперт. Она опустилась на колени и провела пальцами по замку. Старый, простой, не особенно надёжный. Отец, очевидно, не ждал, что кто-то станет его открывать. Люсиль достала шпильку из волос и, стараясь не дрожать, вставила её в скважину. Щелчок вышел тихим. Дверца приоткрылась. Внутри лежали свёртки, папки и перевязанные лентой пачки бумаг. Люсиль быстро вынула верхний свёрток. На нём был обозначен земельный документ — тот самый манускрипт, о котором она слышала обрывки разговоров. Она развернула край и увидела строки, списки, границы, старые обозначения владений. Всё это мало что говорило ей само по себе, но именно поэтому его так тщательно прятали: значение было не в красивых словах, а в праве, которое они подтверждали. Под ним лежал другой свёрток. Тоньше. Легче. И перевязан он был не так, как остальные. Люсиль замерла. Она уже знала, что это. Завещание. Она медленно провела пальцами по восковой печати и на мгновение задумалась, не совершает ли сейчас чего-то непоправимого. Но мысль о тёте Кларе, о чужих намёках и о приговоре Анри вернула ей решимость. Если отец прячет этот документ, значит, он важен. Если он важен, значит, в нём есть правда. А если в нём есть правда, Люсиль должна была прочитать его сама. Она вынула оба свёртка. Но за дверью уже послышались шаги. Люсиль застыла. Ручка двери медленно шевельнулась. Она в последний миг отступила назад, быстро положила свёртки на место в шкаф и закрыла дверцу. Пальцы дрогнули, но она заставила себя выпрямиться и придать лицу спокойствие. Дверь открылась. На пороге стоял епископ. Он вошёл медленно, с тем выражением лица, которое надевал только в минуты раздражения.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. Люсиль опустила взгляд. — Ищу брошь, — сказала она тихо.

— Мамин подарок. Я думала, что оставила её здесь.

Епископ молча посмотрел на неё. Люсиль почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала: ложь должна быть простой. Чем проще, тем легче в неё поверить.

— Брошь? — переспросил он.

— Да, отец. Я не хотела беспокоить слуг. Думала, что она могла упасть здесь, когда я заходила в последний раз.

Он не ответил сразу. Только скользнул взглядом по комнате, по столу, по шкафу, по её рукам.

— Это память о матери, — добавила Люсиль. Пауза стала длиннее. — В следующий раз не входи сюда без разрешения, — сказал он наконец.

— Я не хотела нарушать порядок.

— Не хочешь — не нарушай. Люсиль кивнула. Епископ подошёл к столу, мельком взглянул на бумаги и ничего не сказал. Он явно не поверил ей до конца, но и доказать ничего не мог.

— Иди, — бросил он. Она поклонилась и вышла, стараясь не ускорять шаг. Только оказавшись за дверью, Люсиль позволила себе вдохнуть глубже. Брошь была ложью. Но теперь ей нужна была новая возможность. И, главное, время.

Глава 10. Фальк

После той ночи Люсиль уже не сомневалась: взять бумаги самой она не сможет. Слишком пристально теперь следили за дверями. Слишком хорошо отец умел замечать перемены. Стоило ей сделать ещё одну попытку, и всё кончилось бы не просто подозрением — наказанием, после которого ей уже не позволили бы даже приблизиться к тем комнатам, где хранилась правда. Но мысль о завещании и манускрипте не отпускала её. Если она не могла забрать документы, значит, нужно было получить хотя бы их копии. Прочитать. Сопоставить. Понять, что именно скрывали от неё, что связывало смерть тёти Клары с Анри и почему отец так цепко держал эти бумаги при себе. И тут она вспомнила о Фальке. Он был писцом епископа — тихим, незаметным человеком, который проводил дни среди чернил, пергамента и печатей. Люсиль почти не замечала его раньше, но он всегда был рядом: в скриптории, в приёмной, у стола, когда отец диктовал письма. Фальк смотрел на неё иначе, чем другие. Слишком долго, слишком внимательно, с выражением, которое он сам, вероятно, считал скрытым. Люсиль знала это выражение. И решила воспользоваться им. Она нашла его поздно вечером, когда коридоры уже пустели, а в скриптории горела одна-единственная лампа. Фальк поднял голову при её появлении и сразу же смутился, словно не ожидал, что она придёт одна.

— Мне нужен твой совет, — сказала Люсиль. Он встал так быстро, что едва не опрокинул чернильницу.

— Мой?

Она кивнула и, не давая ему времени прийти в себя, тихо произнесла:

— Мне нужны копии двух бумаг. Завещания и земельного манускрипта.

Фальк побледнел.

— Это невозможно.

— Для тебя — возможно.

Он посмотрел на неё с тревогой.

— Ваш отец…

— Не должен знать.

Фальк молчал, и Люсиль увидела, как в нём борются страх и чувство, которому он не находил названия. Она не просила — она почти шептала, и этого оказалось достаточно, чтобы он сделал шаг навстречу.

— Зачем вам это? — спросил он. Люсиль опустила глаза.

— Чтобы узнать правду о Кларе.

Имя тёти подействовало на него сильнее, чем она ожидала. Фальк дёрнулся, словно ударили не его, а кого-то рядом. Он был влюблён в неё — не смело и не открыто, а тем бесконечно опасным чувством, которое делает человека согласным на глупость, лишь бы оказаться полезным.

— Я сделаю, что смогу, — сказал он наконец. Люсиль подняла на него взгляд.

— Ты понимаешь, чем это грозит?

— Да.

— И всё же согласен?

Фальк кивнул. Этого было достаточно. Он начал работать той же ночью. Сначала с завещанием. Люсиль ждала за дверью скриптория, пока он переписывал строки, старательно выводя буквы, следя за печатью, за порядком формулировок, за каждым знаком, который мог выдать смысл документа. Время тянулось мучительно медленно. Наконец дверь приоткрылась. Фальк передал ей свиток.

— Только это, — прошептал он.

— Манускрипт ещё в шкафу. Я не успел. Люсиль взяла копию, и пальцы их на миг коснулись друг друга.

— Спасибо, — сказала она тихо. Он смотрел на неё так, будто хотел сказать что-то ещё, но не решался.

— Я вернусь, — добавила Люсиль.

— Мне нужна и вторая бумага.

— Это опасно.

— Я знаю. Она спрятала копию под плащ и ушла прежде, чем он успел передумать. Но отец оказался быстрее, чем они предполагали. Когда Фальк вернулся к работе над манускриптом, в скрипторий вошёл слуга епископа. Он не принёс ни свечу, ни приказ — только пристальный взгляд, от которого Фальк тут же напрягся. Слуга увидел чернильный лист, разложенный на столе, заметил рядом оригинал, затем переведённые строки и всё понял. Ему хватило одного взгляда, чтобы догадаться: Фальк не просто переписывает — он крадёт.

— Что ты делаешь? — спросил он. Фальк отступил на шаг, но уже было поздно.

— Ничего, — сказал он слишком поспешно. Слуга усмехнулся. — Для епископа это будет очень похоже на предательство. Фальк бросился к двери, но тот оказался сильнее и быстрее. Он ударил его в грудь, сбил с ног и вырвал у него листы. Фальк пытался сопротивляться, но всё происходило слишком стремительно. В крике слуги уже звенела не просто злость — уверенность человека, который понял, что перед ним изменник. Шум привлёк стражу. Когда епископ появился в дверях скриптория, Фальк уже лежал на полу, прижатый к камню, с разорванными бумагами рядом. Лицо его было белым от ужаса.

— Ваше преосвященство, — сказал слуга, тяжело дыша, — он копировал манускрипт. Епископ взглянул на стол, на листы, на чернильницу, на брошенные перья. Потом — на Фалька.

— Это правда?

Фальк попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сдавленный звук. Епископ молчал очень долго. Лицо его оставалось неподвижным, почти спокойным, и от этого было ещё страшнее.

— Ты знал, что делаешь, — произнёс он наконец. Фальк закрыл глаза. Его не слушали. Не оправдывали. Не спрашивали. Слуга ударил первым. Всё произошло быстро и жестоко. Когда всё закончилось, епископ не шевельнулся. Он смотрел на тело Фалька так, словно это было не убийство, а исправление ошибки. Люсиль узнала об этом позже. Копия завещания лежала у неё под плащом, и даже она, добившись своего наполовину, не почувствовала облегчения. Только холод. И страх за то, что ещё не прочитано, но уже пролило кровь.

Глава 11. Нотариус.

Едва рассвело, старый Адемар Де Ловель покинул город и направил коня по холодной пустой дороге к дому нотариуса. Мысли его возвращались к Роберу — племяннику, герцогу и главе древнего дома Де Ловель, чьи предки сражались рядом с королями, защищали корону и пользовались доверием королевской семьи. Теперь Робер был мёртв, Клару жестоко убили, а Анри, известного всем как сироту, которого покойный герцог когда-то взял под своё покровительство, объявили преступником. Только Адемар знал, что за этой скромной историей скрывается тайна, способная изменить судьбу всего рода. У нотариуса могла храниться копия завещания Робера — документа, который открывал истинное происхождение Анри и доказывал его право на наследство. Адемар понимал: если завещание уничтожено, Анри могут убить, чтобы вместе с ним исчезла и последняя надежда дома Де Ловель на правду. Дорога к дому нотариуса тянулась вдоль замёрзшего канала. Адемар ехал молча, погружённый в тревожные мысли. Он знал: если копия завещания действительно сохранилась, то люди епископа тоже вскоре попытаются добраться до нотариуса. Нужно было успеть раньше них — получить документ и скрыться, прежде чем враги поймут, что именно он ищет. Позади раздался стук копыт. Адемар обернулся. В тумане показались тёмные силуэты всадников. Они держались на расстоянии, но не скрывались. Их было трое.

— Похоже, за нами следят, — сказал Адемар. Рядом ехал слуга Анри, придерживая за уздечку свою гнедую кобылу Красотку.

— За нами всегда кто-нибудь следит, господин, — ответил он.

— Но обычно это я слежу за тем, чтобы Красотка не съела чужой капусты. Кобыла громко фыркнула.

— Не обижайся, красавица. Правда иногда звучит неприятно.

— Нам нужно оторваться от них, — сказал Адемар.

— Тогда придётся ехать быстрее.

Слуга пришпорил Красотку, но та упрямо остановилась и потянулась к придорожному кусту.

— Сейчас не время завтракать!

Кобыла невозмутимо продолжила жевать. Адемар впервые за всё утро позволил себе короткую улыбку, но тревога тут же вернулась. Преследователи приближались. Они не знали, что именно ищет Адемар, однако наверняка получили приказ не выпускать его из виду.

— Брось её, если понадобится, — сказал Адемар.

Слуга возмущённо взглянул на него:

— Красотку? После всего, что она для нас сделала?

— Она ещё ничего не сделала.

— Уже сделала. Не дала нам уехать прямо навстречу врагам. У неё прекрасное чувство опасности. Правда, проявляет она его довольно медленно. Впереди показалась каменная ограда дома нотариуса. Адемар направил коня к воротам и крепче сжал поводья. Времени оставалось мало. Им предстояло попасть внутрь, предупредить нотариуса и получить копию завещания раньше людей епископа. За спиной снова послышался топот. На этот раз преследователи были совсем близко. Адемар едва успел подъехать к воротам, как из-за поворота вылетели трое всадников. Их плащи были застёгнуты наглухо, лица скрывали капюшоны, но на груди первого тускло блеснул серебряный знак епископской канцелярии.