Змиева погибель. Книга 1. Обреченный венец.

Святослав слушал его с облегчением: умри Роман у него в порубе, потом скажут, удавил или голодом уморил. Им, внукам рязанских князей, всякое лыко в строку. Но и с некоторой противоречивой досадой: когда Роман оправится и снова станет молодцом, придется решать, что с ним делать.

На другой день Апракса, стоя на высоком крыльце, снова увидела входящего во двор отца Ивлоя и сразу вспомнила о пленнике. Издали поклонилась старому иноку и, прячась за столбом, проследила, как тот прошел к двери в подклет. Она хорошо знала подклет: там хранились бочки с квашеной капустой и прочие такие припасы. В дальнем углу пряталась лестница еще ниже – в поруб, и к ней девушки не приближались. Иногда там сидел какой-нибудь разбойник, душегуб, и казалось, от самой дубовой, окованной железом крышки над лестницей веет злом. И сейчас там, в этом обиталище разбойников, лежит Роман плечеевский? Снова вспомнился Христос, казненный заодно с двумя разбойниками, и то, как Роман пострадал из-за готовности отдать жизнь за братьев… Апраксу потрясало это сходство, неведомый Роман не уходил из мыслей. Она не знала даже, как он выглядит, и видела кого-то похожего на архангелов с храмовой росписи: юноша с прекрасным лицом с суровым взглядом, с пышными рыжевато-золотистыми волосами, с копьем в руке…

Апракса и дальше мысленно следила за иноком: вот отец Ивлой спускается по ступеням – выемкам, вырубленным в толстом бревне, – как оглядывается, пока глаза привыкнут к темноте. Апракса была бы рада оказаться сейчас вместе с ним и тоже посмотреть на пленника. Но ей оставалось стоять на крыльце и лишь гадать, как же Роман там устроен – не положили же раненого на каменный пол с гнилой соломой? Но хотя бы свечу ему дали, или он лежит в темноте, как покойник? Апракса содрогнулась, и отчего-то ей стало неловко. Пусть Роман и враг отца, но не по-христиански было бы оставить его, раненого, в темноте подземелья только за то, что он был храбр на поле битвы. «Положит душу свою за друзей своих…» Эти слова часто всплывали в памяти Апраксы, и каждый раз она содрогалась, как будто Михаил Архангел со стен собора касался ее души огненным крылом.

Но каков же он, Роман? Темнота подклета скрывала плечеевского князя и от мысленного взора. Отец сказал, что он еще молод, но не отрок – с бородой. Наверное, он человек особенный, невольно думалось Апраксе, если в таких молодых годах он сумел стать грозным противником для более старших и опытных. Но сейчас он не витязь на коне. Насколько ему худо? Он в сознании или лежит без чувств? Никому сейчас нет до него дела, никто не хочет о нем позаботиться, и она сама не понимала, почему мысленно взяла этот чужой долг на себя. Но разве чужой? А как же заповедь милосердия и христианской любви? Можно дождаться отца Ивлоя и спросить у него. Но сделать так Апракса не решилась: люди подумают, что она суется в чужие дела, а состоятельной девице это неприлично. Она ушла в терем, села шить, но еще долго прислушивалась, не подавая вида: не зайдет ли инок и сегодня рассказать про пленника? Но князь не посылал за отцом Ивлоем, и тот не зашел.

Глава 3

На другое утро Апраксе подумалось: не пойти ли на крыльцо постоять? Подождать, пока отец Ивлой выйдет, и спросить, как там пленник, – в этом же нет ничего неподобающего? Не по-христиански было бы оставаться равнодушной, когда вот здесь, под полом, в подклете, может быть, умирает...

– А вон отец Ивлой! – Мысли Апраксы прервал звонкий голосок Лали, смотревшей в оконце. – Он к тому плечеевскому пришел, да, матушка?

– Ох, да! – спохватилась княгиня Варвара. – Я и забыла про него. Как он там – жив?

– Надо попросить отца Ивлоя к нам, – подсказала Апракса.

Княгиня послала отрока, и через какое-то время старого инока ввели в горницу. Апракса взглянула в его ясное лицо с такой жадностью, как будто это был сам пленный князь, как будто ждала увидеть в его чертах отражение того, с кем он только что говорил. Княгиня стала расспрашивать, Апракса слушала, опустив на колени шитье. Отец Ивлой заново промыл и перевязал раны князя Романа, и его беспокоило, что у пленника обнаружилась лихорадка.

– Как он устроен? – с беспокойством спросила Апракса. – Что у него за постель? Хорошо ли укрыт? Там, в подклете, холодно, поди?

– Соломы ему принесли много, овчиной укрыт, – ответил инок. – Само собой, под землей ему худо лежать, как бы его лихорадка и вовсе под землей не оставила.

– Матушка, может, мы можем его получше устроить? – взмолилась Апракса. – Дать ему постельник хороший – он же хоть и пленник, а князь! Нам дальняя родня! Если лихорадка – надо же ему хоть каких зелий послать, пусть Мамышиха сделает, а, матушка? Одеяло дать получше... и еды... Чем его кормят?

– От челяди носят, – ответила княгиня. – Хлеба, каши, чего там еще...

– Матушка, прикажи дать ему чего получше! От нашего стола – мы же не обеднеем, а ему на пользу пойдет. Больной же! Он же князь – негоже ему всякими поскребками от челяди питаться!

– Ох, Апракся, что это ты растревожилась? – Мария широко раскрыла свои большие блестящие глаза. – Отцу виднее, как его держать! А ты ему палаты царские хочешь в порубе устроить!

– Отец не хочет, чтобы он там сгинул. Правда же, матушка? Если он там богу душу отдаст, нас обвинят, скажут, нарочно уморили! Опозорят нас. Скажи отцу. Он не хочет ему смерти... Роману плечеевскому.

– Апракся у нас, как в стари́не20 про Илью Муромца! – засмеялась Варя. – Помнишь, нам Мамышиха сказывала? Его князь Владимир Красно Солнышко заточил в погреба глубокие, велел не кормить, а его дочь Апракса-королевична велел дать ему и еды, и перин пуховых, и питья медового...

– Помню, и когда пришел Калин-царь, тут-то и был бы конец князю Владимиру, тут-то он и заплакал слезами горючими, что, мол, нету в живых Ильи Муромца, некому постоять за Киев-град! – подхватила Апракса. – А дочь ему и говорит: да ведь жив Илья Муромец в погребах глубоких! А если бы не она, худо бы всем пришлось!

– Мне та стари́на не понравилась! – надменно сказала Лаля. – Апракса-королевична Илью от смерти спасла, Киев-город от разорения, и что? Он на ней даже не женился!

Все в горнице засмеялись.

– Зачем тогда она его спасала, а он и не подумал даже посвататься? – без смущения продолжала Лаля. – Уехал к себе в чисто поле, а об Апраксе ему и мысли нет!

– Не годился Илья ей в женихи! – снисходительно пояснила Мария. – Она – дочь князя великого киевского, а Илья кто? Его родители – оратаи простые, сами пашню пахали! Куда ему жениться на Владимирововой дочери?

– Так и зачем она его спасала, раз он все равно не жених? Я думала, та Апракса сама о себе хотела позаботиться, коли отец не думал ее замуж отдавать.

– Но ведь без Ильи Калина-царя некому одолеть было бы! – напомнила княгиня Варвара.

– А откуда Апракса это знала? Она что – дар прозрения имела в себе? Сказала бы отцу: мол, не томи Илью в погребах, он с Калином-царем воевать пригодится. Она же не сказала ничего, сама тайком все сделала.

– Ой, Лалька, не все же, как ты, только о женихах и думают! – воскликнула Апракса. – И не потому, что Калин-царь. Она хотела... милосердие явить. – Апракса взглянула на отца Ивлоя, ожидая поддержки. – Она же просто... из христианской любви. А уж бог ее за то наградил, что было кому постоять за них. Да, правда, отче?

– Правда, дочка! – Инок кивнул. – Господь сказал: «так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»21. В каждом страждущем сам бог. Как ты к нему, так и бог к тебе. Кто был милостив, тот и господом помилован будет. Господь князю Роману страдание послал, скорбью телесной и душевной его наградил. Кто пожелает скорбь его облегчить, тот часть ее на себя возьмет, а с нею и часть избрания божия.

– Вот, – с несколько растерянным торжеством сказала Апракса: она поняла, что отец Ивлой ее поддержал, но не совсем поняла про избрание.

– Попроси отца, чтобы разрешил тебе о больном позаботиться, а тем и своей, и его душе пользу принести, – улыбнулся ей инок. – Ты – добродеятельница, кому, как не тебе? И помолись о нем – уж это всякий о всяком всегда может сделать.

Слова инока убедили княгиню Варвару.

– Хорошо, скажи Федотовне, пусть на поварне найдет ему чего получше, а потом подает, что нам готовят. И Мамышихе вели, пусть она ему травок подберет, каких знает.

Апракса послала Лалю искать Мамышиху, их няньку, а сама вышла вместе со стариком, проводила его до ворот и побежала в поварню к Федотовне. Проследила, как ключница со служанками нашла хороший постельник, подушки, одеяла, посуду и отнесла все это в подклет. Стерегущим пленника отрокам Федотовна сослалась на приказ княгини, но Апракса знала: это ее заслуга, а не матери и не ключницы. Ей вовсе не хотелось, чтобы Роман знал, кому обязан. Федотовна будет держать язык на привязи: было бы неприлично говорить о княжеской дочери с посторонним мужчиной. Пусть Роман с благодарностью помолится за Святослава с семейством – и довольно. Апраксе даже приятно было, что ее имя не упоминалось: тайность ее доброделания придавала ему особую ценность, оно стало как драгоценный перстень, хранимый в запертом ларчике. Тайна между нею и богом упала бы в цене, стань она известна всем.

Прав был отец Ивлой: попечение о других вознаграждается! Весь день Апракса была весела и счастлива, сама не зная почему. Как будто из ее обыденной жизни растворились ворота в какой-то широкий светлый край, и сама она стала не просто второй по старшинству дочкой Святослава вронского, а кем-то намного большим. Когда пошли к вечерне, она тайком помолилась особо за здравие болящего Романа и поставила свечку за него Николаю Милостивому. И долго стояла перед изображением Михаила Архангела: больше человеческого роста, юноша в красном, расшитом золотом платье, в сапогах с жемчугом, в синем плаще, с копьем, в золоте длинных кудрей, взирал на нее сверху грозными очами, и у Апраксы было такое чувство, будто сам архангел поручает ей заботы о Романе плечеевском. Ушла из церкви с греющим душу, радостным чувством общего дела между нею, Николаем и Михаилом Архангелом, и ступала по плотной земле площади, как по белым облакам.

Наутро Апракса проснулась с таким радостным чувством, будто что-то очень хорошее случилось у нее самой. Вспомнила: Роман! Перевернулась, пряча лицо в подушку, чтобы сестры не увидели ее улыбки. Сама над собой посмеялась мысленно: радуюсь, будто жених появился! Будто приехали чужие бояре и объявили: сватает, мол, Роман плечеевский дочь твою, Святослав, Апраксинью... «Вот я дура-то!» – радостно укорила сама себя, тайком смеясь. Не до сватовства ему, он лежит в порубе, в темноте, в боли ранений, но теперь у него новый постельник, хорошая подушка, все у него теперь есть, как положено князю... А ей хорошо просто потому, что ему теперь легче. Иначе как она могла бы радоваться, зная, что совсем рядом страдает человек?

Поднявшись и переделав утренние дела, Апракса пошла в поварню и отозвала в сторону Федотовну. Расспросила ее, как устроен Роман, не нуждается ли еще в чем. Но не называла его по имени: обнаружила, что язык не поворачивается, как если бы она, произнеся его имя, выдала бы всю стаю своих неясных чувств и мыслей о нем – о том, чьего лица ни разу не видела. Федотовна заверила, что теперь пленник лежит, как у родной матери, и желать ему больше нечего, кроме господней милости.

– Передай княгине, Апраксинька, я ее приказ исполняю, как положено, ходить за ним буду, как за сыном родным! – заверила Федотовна, полагая, что это княгиня прислала дочь.

– Да, и еще матушка сказала, чтобы снесли ему корыто и воды гретой. До бани он еще не скоро доберется, так не грязным же лежать…

Через день, когда Апракса спускалась с крыльца, к ней вдруг подошел незнакомый отрок и почтительно поклонился. Апракса взглянула на него с удивлением: всю свою челядь она знала, а откуда здесь взяться чужому?

– Бог тебя наградит, Апраксинья Святославна! – вежливо сказал отрок, еще раз кланяясь. – От князя моего поклон и благодарность великая твоему отцу и матушке, за их доброту и заботу.

– От князя… тво… – было удивилась Апракса, но тут же сообразила, и сердце застучало от волнения. – Ты кто?

– Я – Богдалец, слуга князя Романа. При нем состою, хожу за ним. Он велел мне благодарность передать Святославу с княгиней, что позаботились о нем, зла не помня: и постель у него теперь хорошая, и еда.

– А… – Апракса не сразу придумала, как ответить, и оглянулась, не слушает ли их кто. – Я… да, передам. Передам, а ты… больше никому не говори об этом.

Богдалец взглянул на нее, брови его слегка дрогнули, в глазах мелькнуло было удивление, но тут же сменилось пониманием. Апракса тоже посмотрела на него пристальнее, пытаясь понять, можно ли на него положиться. Отец упоминал, что за князем Романом ходит какой-то отрок, вместе с ним привезенный.

– А ты, стало быть, вместе с ним… с Романом прибыл? Ты с ним и в битве был?

– Был, госпожа. – Отрок еще раз слегка поклонился. – Сам слышал, как он сказал: нет больше той любви… Воевода Рагуил ему: мол, куда ты, княже, это ж верная смерть! А князь ему: как сказал господь, кто последует за мной, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни22. Что значит, кто себя не пожалеет ради братьев, тот будет господом помилован. И не оставил господь князя Романа. Смерть совсем рядом прошла, однако он из рук ее изъят был по божьей воле.

Апракса слушала, все сильнее удивляясь: отрок говорил легко и гладко, и знал Писание, словно инок!

– Ты что… Писанию обучался?

– Слышал я слово божье.

– Какого же ты рода? Может, ты сын боярский?

– Нет, госпожа, нет у меня ни рода, ни отца с матерью, кроме господа самого.

Его ясный, дружелюбный и странно проницательный взгляд смущал Апраксу, и она отвернулась.

– Так ты смотри… коли что еще князю понадобится, ты скажи Федотовне, ключнице, она мне… матушке передаст.

– Я за тебя молиться стану, Святославна, – сказал он, когда Апракса собралась его отпустить. – Доброе дело ты сотворила. И князь мой...

– Ах, что ты! – Апракса отвернулась было. – Разве я... Моя матушка позаботилась.

– Дай бог здоровья княгине Варваре. И тебе.

Кивком попрощавшись, Апракса спешно взбежала по широким ступеням высокого крыльца. Богдалец, стоя у нижней ступеньки, молча проводил ее глазами, пока подол красного платья не мелькнул на повороте и не пропал.

***

– Передал?

– Передал, господин.

Роман лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и не мог видеть своего слугу, однако Богдалец все же поклонился.

– Кого-то из них видел?

Говорить раненому было трудно, и он едва приоткрывал губы, чтобы выдавить несколько отрывистых слов.

– Видел дочь Святославову, вторую, Апраксинью. Мнится мне, господин, ей наша благодарность и назначается.

– Это почему?

Роман все же слегка повернул голову и взглянул на Богдальца, приоткрыв глаза.

– Это ее заботами ты так хорошо устроен. Родители, может, и не ведают.

– Как так?

– В девице сей сердце доброе, желание добро делать – горячее. Вот она и заботится о тебе.

Роман хотел покачать головой, осуждая девицу, что встревает в далекие от нее дела без ведома отца, но голова болела, и он не пошевелился. При всей своей слабости он не мог не думать о своей дальнейшей участи, и вести Богдальца его скорее разочаровали: он был предпочел, чтобы доброту и милосердие к нему явил тот, кто эту участь решает, – сам князь вронский Святослав Давидович.

Однажды князь явился – много дней прошло или мало, Роман не считал, да и следить за временем мог, только наблюдая, как темнеет и светлеет оконце, но так часто дремал, что и эти признаки путались в памяти. Он спал, и его разбудил скрип двери наверху. Удивился: ему казалось, отец Ивлой сегодня уже был, неужели целый день проспал и уже настало завтра? Но нет. Отец Ивлой входил тихонько, лестница почти не скрипела, и Роман каждый раз думал: вот ко мне ангел господень нисходит из света во тьму, бесплотный и невесомый. Теперь же наверху были шум и суета: спустился один отрок с горящим факелом, потом второй. Третий отрок принес и поставил перед Романовым ложем скамеечку, и тут он понял: ожидается важное лицо. А кто тут из важных – кто-то из старших городских иереев, бояр именитых, или сам Святослав Давидович…

В порубе было только одно оконце на самом верху, выходившее наружу вровень с землей. Из-за этого в дождливые дни по стене стекали вода и грязь, а зимой его плотно забирали ставнем и до самой весны оно оставалось под слоем снега. Отрок светил, подняв факел, пока Святослав осторожно спускался. Он нечасто сам бывал в этом скорбном месте – много чести, – и удивился, до чего здесь светло. Факелы оказались лишними, он и без того хорошо видел и Романа, лежащего на двух сдвинутых скамьях в дальнем от оконца углу, и отрока рядом: тот стоял с почтительным видом, однако казалось, что он прикрывает своего господина от чужих.

Святослав подошел, осмотрел лежащего. Отметил: едва ли за все время существования терема и поруба под ним хоть кто-то был здесь так удобно устроен – на постели не хуже, чем в избе, не на груде грязной соломы. Огляделся: пол почти чистый, обычной вони нет. Даже уловил вдруг дуновение ладана в воздухе, но решил, что этот дух задержался в его собственной одежде – был утром на пении.

– Ну, будь цел, Роман…

– Благо тебе будь. – Роман приподнял здоровую руку и заслонился от режущего света факелов. – Богдалец! Подними.

Лежать пластом перед своим недругом было неприятно. Богдалец помог князю приподняться и сесть, привалившись плечом к стене. Святослав сел на скамеечку, его отроки встали по сторонам с факелами. Один держался за меч – должность такая, хотя всем было ясно, что пленник сейчас не опаснее цыпленка.

– Как ты тут, Роман? Отец Ивлой говорил, поправляешься?

– С божьей помощью.

Святослав рассматривал пленника. В положении Романа трудно выглядеть хорошо: бледный, осунувшийся, на острых скулах красные пятна, взгляд отстраненный. Как никогда его лицо сейчас напоминало иконописных мучеников, и Святослав не мог отделаться от неприятного чувства, что выступает гонителем, будто царь Диоклетиан23 какой.

– Пришел вот посмотреть на тебя, – буркнул Святослав, затрудняясь, как еще объяснить свое посещение.

Разумеется, ему нужно было самому проверить, как поправляется его знатный пленник, но поднять того наверх, в горницы, как сказал отец Ивлой, было нельзя: сам ходить не может, а нести его по лестницам трудновато. Сюда еле спустили.

– Вижу, позаботились о тебе…

– За заботу благодарю. Господь наградит…

Они помолчали. Между ними висел невысказанный вопрос: что будет дальше, но Роману гордость мешала его задать, а Святослав еще не пришел ни к какому решению, и эта неопределенность смущала его самого. Ему советовали послать к Ярославу владимирскому, обменять свободу его племянника на пару волостей и обещание впредь рязанские пределы копьем не тревожить, но, насколько он знал князя Ярослава, тому племянник не так уж нужен на свободе. Плечеевский стол освободится, ему же и хорошо.

– Даст бог, ты оправишься, – начал наконец Святослав. – Я тебе смерти не желаю. Вон и отрока твоего тебе оставил, и устроили тебя, и кормят с моего стола. Как будешь на ногах держаться, в баню сводим. Мы ж родня, хоть и дальняя, одного корня. Еще чего тебе надо – через отрока или через отца Ивлоя передай. Как поправишься… Держать тебя здесь весь век… не желаю, но и того, чтобы ты снова на меня полки собрал, не допущу. Подумай сам. Взять с тебя клятву крестную – этого мало. Слышал я, у тебя брат есть отрок… – При этих словах Роман тревожно взглянул на Святослава, его взгляд оживился, и тот продолжал: – Думаю, не взять ли мне его в таль24.

– Н-нет! – вырвалось у Романа; он и думать не хотел – передать в Плечеев такое предложение. – Бабка наша, Феофания Ростиславна, не позволит… Да я и не хочу, чтобы мой брат… за немилость божью ко мне отвечал.

– Ну а тогда что ж мне с тобой делать? В монастырь, что ли, отпустить?

– Может, и так.

– Ну, думай. – Святослав поднялся. – Я тебе зла не желаю, но и себе тоже.

Взобравшись по лестнице наверх, Святослав удалился, ушли отроки с факелами, дверь закрылась, в поруб вернулась привычная полутьма. Роман снова лег, морщась, и закрыл глаза. Но и теперь перед взором стояли огни и озаренное ими хмурое лицо Святослава. «Что ж мне с тобой делать? – вспоминался сердитый голос. – В монастырь, что ли, отпустить?»

В монастырь… Раньше Роман не обнаруживал в себе влечения к иноческому житию, но сейчас эта мысль принесла долгожданное облегчение, даже отраду. С тех пор как он опять обрел способность думать о чем-то, кроме своих ран, он только и пытался понять, к чему теперь стремиться. Прав ли он был, что вывел свой засадный полк на помощь Ярославу и Юрию? Да, прав, ибо поступил по заповеди. Зачем только господь оставил его в живых, когда почти все его люди полегли? Он расспрашивал Богдальца, что тот знает о других: еще в плену содержится человек тридцать-сорок, большинство раненые, и кто из них жив сейчас – Богдалец не знал. Среди них воевода Рагуил и еще человек десять-пятнадцать из плечеевских боярских родов: их вронские отроки не убивали, брали в полон, надеясь на богатый выкуп. Остальные мертвы, и Роман испытывал горький стыд: лучше б ему и самому погибнуть. А теперь владимирским князьям придется чем-то поступиться, чтобы его вызволить. Или княгине Феофании – собрать выкуп, опустошив казну.

Брата Всеволода отдать в таль? Нет, брат не будет расплачиваться за его неуспех. В тали можно всю жизнь прожить, исчахнуть, как птица в клетке. Что за участь злополучная, да еще такому молодцу, как Всеволод!

Не лучше ли и впрямь согласиться на монастырь – молить за убиенных, искать мира и спасения для себя? А Плечеев? Пусть Всеволод получит княжий стол. Мысль отказаться от стола в пользу брата была и соблазнительной, и стыдной. Люди, может, и не скажут, а перед собой придется признать: не справился с той тяготой, какую возложил на него бог, дав родиться старшим сыном...

Глава 4

Об участи пленного князя плечеевского толковали и в самом Вронске. В воскресенье, когда Святослав с семейством отправился на службу в Троицкий монастырь, ему передали, что его желает видеть мать Иерусалима.

Мать Иерусалима приходилась Святославу мачехой – была второй женой его отца и раньше звалась княгиней Ириной. Много моложе мужа, до его смерти она прожила в княгинях лишь несколько лет, а потом ей не оставалось другого пути, кроме как в монастырь, – овдовевшие княгини заново замуж не выходят. Ее единственный ребенок умер совсем маленьким, и делать на княжьем дворе, где водворился пасынок, ей было нечего. Склонности к иночеству Ирина-Иерусалима не имела, и поначалу, изредка ее навещая, Святослав подозревал, что ее унылый вид – от скорби не по мужу, а по княжеской жизни, пирам и платью цветному. Но со временем она смирилась, благо Троицкий монастырь стоял в городе, а не где-то в глуши, и все новости Вронска и княжьего двора через богомолиц доходили сюда в тот же день. Одной из самых частых ее гостий была княгиня Варвара: они сдружились еще в то время, пока был жив старый князь Давид Игоревич.

После службы старая послушница провела Святослава к монастырскому саду, где между рядом рубленых келлий и каменным Троицким собором стояла скамья. Мать Иерусалима уже ждала его – высокая худая женщина с белой кожей, усеянной яркими рыжими веснушками, и рядом с ними черный апостольник казался еще чернее. За годы монашеской жизни она похудела, щеки ввалились, но Святослав Давидович помнил ее молодой женщиной с ярким румянцем и задорным блеском глаз. Она была моложе Святослава, но, будучи сперва его мачехой, а теперь – матерью-монахиней, держалась немного свысока. Святослав догадывался, что с самой своей свадьбы она считает пасынка увальнем, впрочем, не питая к нему злобы.

Сев на скамью, они прилично потолковали о здоровье, но князь видел, что мать Иерусалима держит что-то на уме.

– Была у меня вчера Варварушка, – тихим, хрипловатым голосом начала она, – рассказала про Романа плечеевского. Слава богу, что поправляется, да говорят, ты его в иноки определить хочешь?

Раньше она говорила быстро, звонко, бойко, но и голос ее смирился вместе с духом.

– Вот на ноги встанет, сведу его с отцом Германом, – кивнул князь Святослав. – Авось уговорит.

– Да как ты такую глу… – горячо начала мать Иерусалима, но поправилась: – Сомнительное это дело, вот что я тебе скажу, сыне. Молодца на третьем десятке хочешь клобуком покрыть!

– Бывает, и моложе постригаются.

– Это кто склонность имеет. А Роман имел бы – сам бы иноческую долю выбрал. Сейчас ты его силой под клобук склонишь, а суздальские князья тебе разве простят такое? И брат у него останется. Не успеешь опомниться, опять полки к Вронску придут.

– Ну так что же мне – всю жизнь в порубе его держать? – с досадой ответил Святослав, понимая, что насчет второго Глебовича бывшая мачеха права. – Это, по-твоему, более по-христиански будет? Иные да, ворогов хоть тридцать лет в порубах держат, даже и на родство не глядят. Но я-то чай страх божий имею.