Измена. Красива месть

Через пятнадцать минут он спускается уже в костюме, снова целует меня в щеку, быстро, как между делом, и идет к двери.

Я провожаю его.

– Виталь, – останавливаю его уже на пороге. – Я сегодня после салона встречаюсь с Яной. Раз у Кристины нет отца, я предложу, чтобы ты провел ее к алтарю. Как отец.

Муж замирает и сжимает пальцы на дверной ручке.

Я продолжаю спокойно, почти буднично:

– Только перед этим вам двоим нужно будет сходить в церковь. Причаститься и исповедаться. Ты же верующий.

Глава 4

Я прихожу в кафе раньше и специально выбираю столик у окна, чтобы создать себе видимость пространства и воздуха. Сажусь так, чтобы видеть вход и, когда придет Яна, помахать ей.

Весь день в салоне я работала на автомате, улыбалась клиенткам, проверяла новую поставку, которая, наконец, нашлась и была доставлена, отвечала на звонки. А сейчас, стоит только остаться одной, внутри поднимается то, что я весь день запихивала все глубже и глубже в себя.

Можно сколько угодно делать вид, что ты сильная, независимая и гордая женщина, но если ты не прожила свои эмоции, если не выплакала боль и отчаяние, это все тянет на дно, отбирает энергию и делает глубоко несчастной.

Руки слегка дрожат, когда я ставлю сумку на соседний стул. Я очень боюсь этого разговора, а точнее, боюсь за Яну. Если расскажу все как есть, ей будет чертовски стыдно за дочь. Это будет для нее удар, она почувствует себя ответственной за поступок Кристины, как мать, хотя я считаю, что Яна хорошая мама, просто Кристина оказалось подлой. Поэтому решаю поделиться с подругой своей ситуацией, но без имен, скажу, что не видела лица любовницы Витали, просто факты.

Мы с Яной знакомы почти пятнадцать лет. Познакомились еще, когда Алине было лет десять. Я тогда только открыла первый крошечный кабинет на первом этаже хрущевки, а Яна привела Кристину, кудрявую и с вечным насморком, на массаж к моей знакомой в соседнем кабинете.

Мы разговорились, болтали каждый сеанс их массажа, потом начали встречаться вне кабинета просто так. Яна была единственной, кто поддерживал меня из моего окружения и верил, что все у меня получится, когда я говорила, что хочу свой косметологический салон.

С тех пор мы прошли вместе почти все: ее развод, и, кстати, ее муж тоже связался с молодой девушкой, мой переезд в большое, постоянное помещение салона, бессонные ночи с детьми, наш первый класс с Алиной, бесконечные попытки Яны наладить личную жизнь. Я привыкла, что она у меня есть, а я у нее, и я даже не представляю, что может разрушить нашу дружбу.

Кристина? Уверена, узнай о поступке дочери, Яна лично выбьет из нее всю дурь.

Яна появляется через десять минут, обнимает меня крепко, пахнет своими привычными духами с ноткой ванили, которые мне очень на ней нравятся, и устало улыбается.

– Привет, дорогая. Вчера в голосовом мне жутко не понравился твой голос, я даже подумала позвонить, несмотря на время. Что случилось? Что-то с Алиной?

Я смотрю на подругу и понимаю, что все, больше не вывожу. Горло мгновенно перехватывает, глаза щиплет так сильно, что я даже не успеваю отвернуться. Опираюсь локтями на стол, закрываю лицо ладонями и просто разрешаю себе заплакать. Без красивых всхлипов, просто начинаю рыдать по-женски и от души. Слезы текут ручьем, и я их не останавливаю.

– Мне Виталя изменяет, – говорю сквозь них. – Я застукала его вчера утром, в кафе. Он был с любовницей.

Яна резко выпрямляется, стул издает жалобный скрип.

– В смысле? Твой Виталя? А ты уверена, что это была именно любовница? Может, встреча по работе? Просто клиентка, – Яна шокировано пытается найти опровержение моим словам.

– Нет, они обжимались, и она уговаривала его, развестись сом ной. Я столько нового о себе узнала. Представляешь, я его не возбуждаю и ему со мной скучно, – и я рассказываю вкратце вчерашнюю встречу.

– Боже, какой ужас! – голос Яны срывается на высоких нотах. – А ты рассмотрела ее лицо? Видела эту мелкую стерву?

Хочу согласно кивнуть головой, но вспоминаю, что обещала себе не говорить Яне, что эта мелкая стерва – ее дочь, но тут в груди словно током пронзает.

«Мелкая стерва»! Откуда Яна знает, что любовница Витали молодая? Я не говорила.

Слезы еще стоят в глазах, но уже не катятся по лицу.

– Подожди, откуда ты знаешь, что она молодая?

Яна на секунду теряется, глаза бегают в сторону окна, потом на чашку, потом снова на меня, затем она приходит в себя и чуть отмахивается рукой.

– Да они все такие, эти кобели за сорок пять! Лезут только на молодых. Все до одного. Возьми вон моего Вовку, тоже с двадцатилетней девахой изменил. И что им только в нас сочных и опытных не хватает?

Я медленно киваю, соглашаясь с ее логикой, вытираю щеки салфеткой, и вдруг само собой всплывает то, о чем я весь день старалась не думать.

– Мы с ним познакомились на свадьбе общих знакомых. Ему было двадцать шесть, мне девятнадцать. Он весь вечер таскал мне яблочный сок, и в итоге сам перешел с красного полусладкого на него, чтобы принципиально пить то же, что и я. Цирк. Потом три месяца, если мы не виделись, звонил каждый вечер ровно в девять сорок и рассказывал, что видел за день, даже если это был просто застрявший лифт или странный тип в маршрутке. Мы расписывались в старом ЗАГСе на окраине. У меня было одно белое платье из секонда, у него темно-синий костюм напрокат. За душой ноль. Снимали однушку, где холодильник стоял в прихожей, потому что на маленькой кухне не помещался. Потом почти сразу появилась Алина, пока я была в декрете и училась на заочном, он открыл свою фирму по перевозкам, сам управлял грузовиками, долги, беспокойные ночи, но всегда вместе, рука об руку. Потом и я тот первый кабинет открыла и понеслось. Мы же все вместе поднимали, всегда поддерживали друг друга, не один пуд соли съели. Я не понимаю, как он мог так со мной поступить? С нашей семьей.

Яна молчит несколько секунд, потом говорит жестко, почти зло:

– Потому что кобель. Вот и весь секрет. Начал гулять, значит, уже не остановится. Бросай его, Нина. Зачем тебе такой? Ты красивая, умная, у тебя свой салон, доход нормальный, голова на месте. Сними квартиру и беги от него. Найдешь нормального, который будет тебя ценить, а не бегать по молодым.

Я смотрю на нее и вдруг перестаю плакать. Совсем. Слезы, как обрезает.

– А как же: одумается, нужно сохранить семью, бес в ребро? Ты так говорила, когда собиралась прощать своего Вову. А еще всегда говорила, что мой Виталя идеальный, видный мужчина, заботливый муж, трудоголик, что за такого держаться надо. Говорила, что мечтаешь, чтобы Кристина такого же встретила. А теперь говоришь, бросать его?

Яна отводит глаза, буквально на мгновение, и в этом взгляде мелькает что-то странное, почти вина. Она быстро возвращается к чашке и начинает мешать уже совершенно остывший кофе.

Не пойму, почему она так себя ведет? В принципе, время идет, мнение может меняться, тем более, когда переживаешь развод и несколько неудачных отношений.

– Да ну, что ты пристала, – голос у нее становится чуть раздраженным. – Раньше говорила так, теперь так. Я просто не хочу, чтобы ты мучилась и страдала. И не хочу об этом говорить.

Она слишком резко обрывает тему, слишком быстро. Я замечаю это, но списываю на то, что моя история ее задела сильнее, чем она показывает на самом деле. У нее самой никогда не было легкой жизни с мужчинами.

– Ладно, – говорю устало. – Не будем.

Яна кивает, уже мягче, и кладет ладонь мне на руку.

– Я рядом, Нин, чем смогу, всегда помогу. Ты же знаешь. Плечо подставлю, если надо, деньги, ночлег, что угодно. Ты только скажи.

Мы замолкаем ненадолго, каждый в своих мыслях, повторяем заказ, я кручу салфетку в пальцах, внутри все еще ноет, но уже тише.

Я хочу сказать подруге больше, хочу назвать имя ее дочери, что узнала ее по голосу, что видела в зеркальце, но интуиция вдруг становится на дыбы, и что-то внутри просто кричит: не надо, не сейчас. И я доверяю себе.

– Слушай, а давай в эти выходные к нам. На шашлык. Ты и Кристина.

Яна хмурится, смотрит на меня внимательно, почти подозрительно.

– Сейчас? После всего этого? Думаешь, это уместно?

– А почему нет? – отвечаю я спокойно. – Вы сейчас мои самые близкие люди. Что мне, в гроб ложиться и умирать?

Она дергается всем телом.

– Нет. В гроб точно не надо.

– Однозначно, – чуть улыбаюсь краем губ. – Я скорее туда мужа и его любовницу уложу.

У Яны на лице на секунду появляется настоящий испуг, глаза расширяются, она даже губы чуть приоткрывает, потом быстро берет себя в руки, но я уже заметила это нетипичное для подруги поведение. Раньше она лучше понимала мой юмор.

Внезапно мне звонят. Пока я лезу в сумку за телефоном, говорю почти буднично:

– Давай в субботу часов в пять, и пусть Кристина со своим парнем приходит. Познакомит как раз. Я же ей тоже не чужая, крестной хотела быть, но вы ее не крестили.

На лице Яны чистая растерянность.

– Парень?

– Да, Алина рассказала, – киваю я и уже беру трубку.

Я слушаю абонента несколько секунд, потом быстро отвечаю, не люблю, когда меня отвлекают от посиделок с подругой:

– Да, я помогу, конечно. О чем речь. Хорошо. Я все организую, не волнуйтесь.

В этот момент мимо окон медленно проезжает грузовая машина с огромной рекламой на весь борт: «Ритуальные услуги под ключ». Черные буквы, фотографии памятников, номер телефона крупным шрифтом.

Я кладу трубку и смотрю на эту машину.

– О, как раз то, что нужно.

Достаю телефон и фотографирую прямо через стекло.

В ту же секунду Яна неловко дергает рукой и опрокидывает чашку. Кофе разливается темным пятном по белому столу и бежит вниз, на ее бежевое пальто.

Глава 5

– Зачем тебе фото ритуальных услуг? – с какой-то странной дрожью в голосе спрашивает Яна, а я лишь пожимаю плечами.

– У одних свадьба, у других похороны. И такое бывает.

Я так и не дожидаюсь, когда подруга расскажет про свадьбу своей дочери, поэтому говорю сама:

– Кристина сказала, что выходит замуж, и попросила мою Алину быть ее подружкой невесты. Не знала, что у Крис серьезные отношения, но я понимаю – счастье любит тишину.

– Что? Алину? – Яна бледнеет еще сильнее, а меня как-то неприятно торкает внутри.

– То есть, ты не удивлена свадьбе, а то, что твоя дочь выбрала в качестве подружки невесты мою дочь, тебя шокирует? – меня начинает потряхивать, потому что если все так, то Яна в курсе отношений Кристины и моего мужа.

Но Яна быстро приходит в себя.

– Что? Нет! Я не в курсе, что моя дочь выходит замуж, даже не знала, что у нее есть парень. Это Алина тебе все рассказала? А кто жених-то, она знает?

Яна изумляется очень правдоподобно, и я мысленно ругаю себя за подозрения в ее сторону, но если честно, червячок сомнения уже проник в сердце и грызет.

– Нет, Алина тоже была удивлена такой новости. Может Кристина беременная? – говорю это, а внутри все наизнанку выворачивается от этой мысли.

Если Кристина окажется беременной, это будет непереносимый удар. Просто сверх мерзости. Мой муж не только изменил мне. Но еще и в порыве страсти заделал другой ребенка? Или это осознанно.

– Нет! – сильнее нужного восклицает Яна, – Кристины не беременная.

– Уверенна в этом? – но Яна молчит и только глазами хлопает. – Ладно, подруга, мне пора. Дела. Спасибо тебе, дорогая, что выслушала. И поговори с дочерью. Свадьба – дело серьезное. Приходите в субботу вместе с женихом, нечего его скрывать, все свои. И да, забыла сказать, Виталя согласился заменить Кристине отца и подвести к алтарю.

Встаю, надеваю пальто, беру сумочку, оставляю на столике оплату за свой заказ и только потом замечаю, что Яна не двигается и смотрит в одну точку.

– Эй, подруга, все хорошо?

– Да, Нин, иди.

Я и ухожу, и нахожу агентство по той фотографии, что сделала из окна кафе. Белое одноэтажное здание стоит чуть в стороне от дороги, аккуратная темная вывеска, шторы на окнах плотные, почти не пропускают свет. Внутри пахнет непривычно: смесью свежего дерева, сухих цветов и чего-то холодного, металлического. Тишина здесь особенная, не пустая, а плотная, будто сама смерть согласилась подождать за дверью и не торопит.

Администратор поднимается навстречу сразу. Женщина лет пятидесяти, спокойные глаза, тихий голос, от которого почему-то становится легче дышать.

– Здравствуйте. Чем могу помочь?

Я останавливаюсь посередине зала, сумка на плече резко становится тяжелой, пальцы чуть впиваются в ремень, внутри все натягивается струной и грозит треснуть по швам.

Я знаю, зачем пришла, но само понимание своей цели и эта вроде бы спокойная атмосфера, но кричащая, что здесь ставят жирную точку на всем: на жизни, на чувствах, на мечтах, угнетает и вызывает дрожь.

– Мне нужно организовать похороны, – говорю ровным голосом, но знаю, что он сейчас не похож на мой. – Под ключ.

– Для кого? – буднично спрашивает женщина.

– У одной женщины умерла любовь всей ее жизни. Нужно сделать все правильно, достойно, с почином.

Администратор кивает. В ее глазах нет ни жалости, ни праздного любопытства, только понимание, отточенное годами.

– Если любовь умерла, – произносит она тихо, – ее обязательно нужно похоронить с красиво. Мы поможем.

Меня проводят в зал образцов. Здесь еще тише, по стенам стоят гробы: светлые, темные, с резными крышками и совсем гладкие. На низких подиумах расположены памятники: гранит разных оттенков, мрамор, иногда вставки из металла. На столиках лежат раскрытые каталоги, страницы плотные, матовые, на них фотографии готовых работ под разным освещением.

Я хожу медленно, касаюсь пальцами дерева, оно теплое и гладкое, потом перехожу к камню, тот холодный, тяжелый, как обреченность.

Внутри у меня странное раздвоение. Боль от предательства никуда не делась, она сидит глубоко, под ребрами, и остро напоминает о себе. Но сейчас я нахожусь в месте, где все и со всех углов кричит, что это конец, беспросветный, окончательный, бесповоротный, и меня кроет мраком, по жилам пробирается страх и желание сбежать отсюда.

Но я здесь не для того, чтобы бояться, я для того, чтобы организовать прощание, и это надо сделать.

– Мне нужны два одинаковых комплекта, – говорю я, останавливаясь у темного дубового образца. – Два гроба и два памятника в одном стиле. Строго, без чрезмерных золотых завитков и пафоса. Просто достойно.

Администратор слушает внимательно и вопросов не задает, просто кивает и достает дополнительные каталоги.

Мы выбираем долго. Я листаю страницы, сравниваю оттенки, провожу пальцем по фотографиям фактуры. Останавливаюсь на темном, почти черном дубе с едва заметной тонкой резьбой по краю крышки.

Памятники тоже простые: вертикальные плиты из темно-серого гранита без ангелов, без лишних надписей, только место под фотографию и короткую фразу, но эти места я пока оставляю пустыми.

Пока администратор делает пометки в блокноте, я подхожу к большому окну и смотрю на серый двор за ним. Внутри все еще бьется паника, но уже тише, я может и железная леди, но внутри обычная женщина, которая сейчас же хочет на солнце.

Внезапно чувства снова все смешиваются, и мысли возвращаются к Витале. Я вспоминаю, как двадцать лет назад мы стояли на крошечной кухне и мечтали о доме с настоящим двором, как он страстно целовал меня и обещал, что все будет хорошо, как потом это «все будет хорошо» постепенно превратилось в «я задержусь» и поцелуй в щеку.

Я моргаю и возвращаюсь в зал. Похоронное бюро не место для теплых воспоминаний. Хотя, наверно именно потому, что здесь оформляют последний пусть, мысли только о прошлом.

– Все под ключ, – еще раз проговариваю я. – Место, подготовка, оформление, транспорт, музыка. Два полных комплекта.

Администратор заканчивает записи и поднимает глаза.

– Когда планируется церемония?

– Скоро. Я точно не знаю, в ближайшую неделю. Я сообщу дополнительно.

Она чуть хмурится, словно только что что-то поняла, и карандаш замирает над бумагой.

– Простите, а почему гробов и памятников два?

Я отвечаю спокойно, почти буднично, глядя ей прямо в глаза:

– Потому что женщина хочет проводить в последний путь не только свою любовь, но и то, что этой «любови» дорого при жизни. В один гроб все не поместиться.

Глава 6

Я выхожу из ритуального агентства и сразу сворачиваю в сквер напротив. Ноги сами несут меня по широкой дорожке между кленами, которые уже почти полностью сбросили листву. Воздух сырой, тяжелый, пахнет мокрой землей, прелыми листьями и далеким дымом. Я иду быстро, почти не глядя по сторонам, пока внутри не начинает хоть немного отпускать.

Никто не выходит спокойным из таких мест. Как бы ни грела меня цель, как бы ни держала в тонусе эта странная задумка, организовывать похороны все же трудно для психики.

Боль никуда не делась, она просто забралась чуть глубже, чтобы дать мне стойко жить эти дни. Сейчас она снова поднимается к горлу: тупая, ноющая, выворачивающая душу.

Я сворачиваю на боковую тропинку и сажусь на холодную металлическую скамейку. Спинка неприятно давит лопатки. Я сижу, глядя перед собой, и вдруг вспоминаю диван.

Тот самый, персиковый, мы выбирали его целый месяц. Ходили с Виталей по магазинам по вечерам, после работы, спорили, прикидывали, влезет ли в гостиную нашей маленькой квартиры.

Нам нравился один, но он был дороже, чем мы могли себе позволить. Хотели взять другой, попроще, подешевле, и тут пятилетняя Алинка, бегая между рядами, спотыкается, падает, и открытый тетрапак с детским вишневым соком вылетает у нее из рук прямо на этот великолепный персиковый диван.

Яркое пятно расплывается мгновенно и на глазах впитывается в ткань. Можно было бы вызвать химчистку, заплатить за нее и все, но мы с Виталей переглянулись и вдруг оба засмеялись. Решили, что дочь просто поставила свою метку и точку в наших скитаниях. И оставили этот диван.

Потом столько лет его обожали. Даже когда ткань уже вытерлась на подлокотниках и немного просела посередине, мы все равно говорили, что он наш, помеченный.

Я сижу на скамейке и смотрю на желтые листья под ногами, а мыслями где-то очень далеко, в счастливом прошлом, в котором я еще не знала, чем закончится наш путь с Виталей.

– Девушка, держите. Это вам, – голос совсем близко, над головой, низкий, спокойный.

Я вздрагиваю и даже подскакиваю на ноги.

Передо мной стоит высокий мужчина лет сорока пяти в темно-сером пальто. Статусный, привлекательный, с короткой аккуратной бородой и спокойными глазами. В руках у него небольшой, невероятно желтый ананас, такой яркий, будто его только что сняли с рекламного плаката.

Он протягивает его мне.

Я растерянно беру. Ананас тяжелый, теплый от его ладоней, кожура жесткая, а запах такой ароматный, что рот тут же наполняется слюной.

– Боже, – вырывается у меня почти шепотом. – Я такой желтый ананас видела только на экзотических картинках в интернете. Где вы такой нашли в нашем городе?

Мужчина чуть улыбается уголками губ.

– Я рад, что вы любите ананасы так же, как и я. Значит, этот точно оцените.

Я, наконец, прихожу в себя.

– Подождите. С чего вдруг вы мне дарите фрукты? Мы не знакомы.

Он бросает быстрый взгляд на мою правую руку, прямо на кольцо на безымянном пальце, и улыбается чуть шире.

– Да, не знакомы. Но это не мешает мне увидеть вашу улыбку.

Мужчина подмигивает совсем легко, разворачивается и уходит по дорожке, больше не оглядываясь. Я еще долго стою с ананасом в руках и смотрю ему вслед. Он посмотрел на руку, проверил, замужем ли я, и когда увидел кольцо, как настоящий мужчина не стал лезть в семью. Просто подарил этот ароматный желтый ананас, чтобы вызвать улыбку.

Я иду к машине, прижимая фрукт к себе, будто он может согреть.

Дома тихо и пусто. Я включаю свет на кухне, разогреваю вчерашний суп, отрезаю кусок хлеба. Ужинаю одна, сидя за большим столом, за которым мы с Виталей обычно сидим вместе.

Виталя задерживается, уже второй раз. Видимо, Кристина настояла на своем, чтобы он уделял ей время и после работы.

И когда же ты, Виталя, стал таким мягким, таким удобным для нее и таким… отсутствующим для меня?

Я сижу, глядя в пустую тарелку, и вдруг чувствую, как боль начинает сдавливать горло. Не резко, а медленно, поднимаясь из самой глубины. Слезы наворачиваются сами, и их не удержать. Я не рыдаю, просто сижу и тихо плачу, глядя перед собой. Слезы капают на столешницу и оставляют темные точки, похожие на плесень в моей жизни.

Рыдания усиливаются, я подрываюсь на ноги, беру ананас и кладу на большую разделочную доску. Нож входит в кожуру жестко, почти зло, словно этот фрукт – причина всех моих бед.

Я очищаю его быстро, остервенело, отрезаю кружки один за другим. Сок течет по пальцам, липкий и холодный. Я подношу один кружок к носу и вдыхаю. Запах ударяет так сильно, что я закрываю глаза от удовольствия. Сладкий аромат, настоящий, почти забытый. И от этого становится еще горше. Слезы текут уже ручьем, соленые, горькие, безудержные.

– Черт тебя побери тебя, Виталя, – яростно рычу я в пустую кухню. – Ты же знаешь, что я обожаю ананасы. Когда ты мне их покупал для меня в последний раз? Даже не вспомню. Ну да, двадцать лет вместе. Что губы, что щека, разницы уже нет.

Я утираю слезы тыльной стороной ладони, сажусь за стол и начинаю есть. Кусочек за кусочком. Впервые за столько лет настолько вкусный ананас, что в груди все смешивается: сладость фрукта и горечь предательства на контрасте.

Дверь открывается, когда я доедаю последний кружок. Ключи привычно звякают в миске, по коридору разносятся шаги.

Виталя ведет себя как всегда: сбрасывает туфли, вешает куртку, проходит на кухню. Выражение лица обычное, чуть уставшее, чуть с улыбкой.

– О, ананас, – говорит буднично, подходит, наклоняется и целует меня в щеку. – Откуда такой красавец? И чем сегодня кормить будешь голодного мужа?

Голодный муж моет руки, вытирает полотенцем и снова подходит, но уже сзади, обнимает за талию, руки тут же скользят под блузку, и теплые ладони ложатся на живот. Виталя прижимается ближе, губы почти касаются моего уха.

– Может, сразу к десерту перейдем? – низко, мягко, почти мурлыча, говорит он.

Я выворачиваюсь резко, почти жестко, включая всю свою силу воли на полную катушку, поднимаюсь и иду к раковине.

– Десерта у тебя теперь долго не будет.

Виталя хмурится, смотрит непонимающим взглядом, даже чуть обиженным.

– Это почему еще?

Я мою липкие от сока руки, вытираю полотенцем, вешаю его обратно на крючок и говорю спокойно, глядя дорогому мужу прямо в глаза.

Голос не дрожит, сталь, маска на лице плотно держится.

– Я сегодня у гинеколога была. У меня нашли серьезное воспалительное заболевание, которое передается только половым путем. Врач категорически запретил любые контакты до полного выздоровления. А заодно дал задание, подумать, кто источник инфекции.

Глава 7

Второй день подряд Виталя приходит раньше обычного. Еще даже шести нет, когда я слышу, как ключи падают в миску в прихожей. Дверь хлопает громче, чем нужно.

Он входит раздраженный, с каким-то внутренним напряжением, которое читается в каждом его движении, в том, как он сбрасывает туфли, как бросает пальто на пуфик, не заморачиваясь повесить его аккуратно. Лицо уставшее, глаза чуть красноватые, будто плохо спал или долго сидел при искусственном свете, скулы напряжены.

Я слишком давно живу с этим человеком и слишком хорошо его знаю, чтобы не понять, что он реально чем-то обеспокоен и это что-то не под его контролем.

Я сижу на кухне с чашкой уже остывшего чая и смотрю на мужа поверх края чашки.

– Ты рано сегодня.

Виталя только бурчит что-то невнятное в сторону холодильника, открывает дверцу, смотрит внутрь и закрывает, ничего не взяв.

– Все нормально? Что-то случилось на фирме? – спрашиваю спокойно, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

– Все хорошо, ничего не случилось, – отвечает коротко, почти отрывисто муж, и сразу уходит в ванную.

Дверь закрывается с таким звуком, будто он хочет отгородить себя от всего дома, чтобы его оставили в покое.

Я остаюсь одна и усмехаюсь. Мне интересно, действительно интересно, почему он так себя ведет и почему пришел домой.

Неужели причина в том, что я сказала про инфекцию? Или все же что-то случилось на работе? Он никогда не был таким дерганым. Даже после самых тяжелых дней сохранял ровный, почти ледяной тон. Когда проблемы в компании, Виталя скорее закрывается, перестает быть эмоциональным, чтобы хладнокровно вывезти все и принять решения. Сейчас же от него веет нервным электричеством.

Я никогда в жизни не лазила у него по карманам и не проверяла телефон. Считала это ниже своего достоинства, признаком слабости и неуверенности в себе, но сейчас коварное любопытство просто распирает грудь. Мне нужно знать, о чем эти голубки говорили. Хотя бы чуть-чуть.