Архитектор империй

Вульгарность. Слово всплыло в памяти само собой. Так определяла это Лена, когда они еще жили вместе и проходили мимо витрин ЦУМа. Она замирала там, глядя на манекены, затянутые в строгие бежевые тренчи. — Смотри, — говорила она. — Ни одного камня. Ни одной заклепки. Просто ткань. Но если подойти ближе, видно плетение. Видно, как падает свет. Это стоит как наша машина, Тема. Потому что оно ничего никому не доказывает.

Лена ушла полгода назад, но ее эстетический фильтр въелся в мозг Артема ржавым гвоздем. Он посмотрел на свой наряд охотника за богатыми невестами. Этот костюм не просто кричал. Он орал благим матом в рупор отчаяния. Любой охранник элитного ресторана вычислил бы в нем чужака быстрее, чем тот успел бы открыть меню.

Артем сгреб одежду в мусорный мешок. Завязал тугой узел и выставил за дверь. Утром вынесет на помойку.

Проблема заключалась в том, что денег на правильную броню у него не было. Зарплата логиста таяла, едва коснувшись банковской карты. Оставался только резервный фонд — те самые триста тысяч, которые он откладывал пять лет на первый взнос за ипотеку в человейнике за МКАДом. Теперь этот взнос казался ему самым смешным анекдотом в мире. Какая ипотека? Ему нужен был пропуск в другую атмосферу.

Ткань. Осанка. Парфюм. Маникюр. Четыре столпа, на которых держится иллюзия принадлежности. Артем открыл ноутбук. Если он не может купить оригинал, он должен изучить физику оригинала до последнего атома.

Первым пал минимализм. Артем погрузился в бездны форумов портных с Савил-роу, старых миланских ателье и современных скандинавских брендов, названия которых звучали как диагнозы.

Цвет. Богатые не носят цвет в повседневности. Цвет — это эмоция, а сильные эмоции мешают управлять активами. Палитра их гардероба состояла из оттенков пыли, асфальта, старого дерева и горького шоколада. Графитовый, темно-синий (navy), оливковый, верблюжий. Никаких черных костюмов, если ты не гробовщик или агент спецслужб. Черный цвет в дневном свете дешевит ткань, обнажая любую неровность плетения. Самый дорогой черный — это глубокий, поглощающий свет графит.

Крой. Артем измерил свои старые рубашки. Они висели на нем мешками, пузырились на спине, собирались складками вокруг пуговиц. Дешевая одежда всегда велика. Производители экономят лекала, делая вещи универсально-безымянными, чтобы влез любой размер. Дорогая вещь должна быть незаметна. Ее главная задача — создать идеальный человеческий силуэт, не привлекая внимания к себе. Плечи пиджака должны заканчиваться ровно там, где заканчивается ваша плечевая кость. Не шире. Рукав сорочки должен показывать ровно полсантиметра манжеты из-под рукава пиджака. Ни сантиметром больше — иначе вы выглядите как ребенок, донашивающий одежду старшего брата.

Фактура. Вот где крылась настоящая магия. Артем заказал образцы ткани через интернет-магазин премиального текстиля. Через два дня почтальон принес плотный конверт. Внутри лежали маленькие квадраты материи. Обычный полиэстер из масс-маркета был гладким, холодным и мертвым. Он отражал свет одним плоским бликом. Образцы, которые держал сейчас Артем, жили. Шерсть Super 150s — тонкая настолько, что казалась прохладным дыханием. При трении пальцем она издавала чуть слышный скрип, почти шелест. Кашемир не блестел, он мягко рассеивал свет, уходя вглубь волокон. Лен имел крошечные узелки, нарочитую помятость, которая на дешевой рубашке выглядит как неряшливость, а на дорогой — как благородная усталость материала.

«Никаких кричащих логотипов», — вспомнил Артем. Логотип — это страх производителя, что вы не поймете, насколько вещь дорогая. Hermes не пишет слово «Hermes» поперек сумки Birkin. Они ставят крошечное металлическое клеймо внутри, которое знает только тот, кто имеет право открывать эту сумку. Вы покупаете форму, качество швов и геометрию, а не рекламный баннер.

Денег на Brioni у Артема не было. Но теперь он знал врага в лицо. Он нашел небольшое семейное ателье в полуподвальном помещении на Патриарших прудах. Вывески не было — только латунная ручка в форме львиной лапы.

Мастер, седой армянин Ашот Суренович, смерил Артема взглядом рентгеновского аппарата. — Хочу костюм, — сказал Артем. — Чтобы сидеть здесь, — он постучал себя по груди, — а не висеть. — У тебя бюджет на хороший костюм или на аренду моего времени? — хрипло спросил Ашот, раскуривая старую трубку. Комната наполнилась ароматом вишневого табака. — На время, — твердо ответил Артем, внутренне прощаясь с мыслью о собственном жилье.

Следующие три часа стали для него курсом молодого бойца невидимого фронта. — Спина, — Ашот цеплял булавки прямо к рубашке Артема. — Видишь пузыри? Твоя спина не ровная. Офис сделал из тебя вопросительный знак. Мы сделаем шлицу глубже, визуально вытянем вертикаль. Человек с прямой спиной вызывает доверие на подсознательном уровне. Это биология. Хищник всегда ходит прямо. — Брюки. Никакой защипной ширинки. Это деревенский стиль девяностых. Скрытая гульфик-петля. Талия высокая, естественная. Ремень? Забудь. Правильные брюки сидят на костях таза. Им не нужны подпорки. Если штаны спадают — значит, задница плоская. Работай над телом, а не над ремнями. — Рукав. Три пуговицы на манжете. Функциональные. Петли прорезаются вручную. Застегивай две, иногда одну. Никогда все четыре, если ты не Луи XIV. Это дает возможность засучить рукав на один сгиб. Показывает готовность к работе. Аристократия вышла из рыцарства, мальчик. Даже сидя в совете директоров, они должны чувствовать, что могут вытащить меч.

Ашот работал молча, лишь изредка цокая языком. Он перекраивал реальность Артема миллиметровыми движениями мела. Когда мастер закончил, Артем взглянул в зеркало. Из мутного стекла на него смотрел другой человек. Плечи развернулись сами собой, потому что пиджак физически не давал им сутулиться. Ткань цвета мокрого антрацита не имела никакого блеска, но ловила свет люминесцентных ламп и растворяла его в глубине. Силуэт стал жестким, графичным.

Это стоило ему ста двадцати тысяч рублей. Две трети ипотечного взноса. — Привыкай к тяжести карманов, — сказал Ашот на прощание, протягивая тяжелую деревянную вешалку. — Когда одежда весит мало, человек начинает таскать в ней всякую дрянь: телефоны, ключи, пачки сигарет. Вес настоящего шерстяного костюма должен держать тебя на земле. Не давить, а заземлять.

Второй этап — кожа. Своя собственная. Богатый мужчина живет в среде низкой гравитации стресса. Это отражается на лице. Морщины богатого человека — это линии от улыбок на яхте, а не заломы тревоги между бровями. У них нет землистого цвета лица, характерного для тех, кто спускается в метро в шесть утра.

С этим было сложнее. Артем купил абонемент в подвальную качалку рядом с домом — не для мышц, а для лимфодренажа. Пот выводил токсины недосыпа. Каждое утро он начал с контрастного душа, обжигая кожу ледяной водой до тех пор, пока зубы не переставали стучать. Лицо горело, приобретая оттенок живого мяса вместо офисной бумаги.

Руки. Артем наблюдал за руками Виктора Степановича. Коротко стриженные ногти идеальной формы. Матрица ногтя была идеально чистой. Ни заусенцев, ни грязи, ни облупившегося лака — мужских богатых рук выдает не маникюр в салоне с сушкой под лампой, а стерильная гигиена и отсутствие мелких бытовых травм. Богатые не двигают мебель сами. Их руки не знают заноз и ожогов от сварки.

Артем купил стеклянную пилочку и масло для кутикулы. Каждый вечер, сидя перед телевизором, он приводил руки в порядок. Старая секретарская привычка к опрятности, которую вбивали в него в начале карьеры, вдруг стала стратегическим оружием. Он перестал грызть заусенцы. Нервная привычка исчезла сама собой, как только он понял: хаос на руках транслирует хаос в голове. А инвестор платит за предсказуемость.

Зубы. Отбеливание пришлось отложить, но Артем купил ирригатор. Запах изо рта — самый быстрый способ разрушить имидж непробиваемого профессионала. Жвачка исключена. Только мятные драже в металлической коробочке, которые нужно незаметно положить на язык и дать им растаять.

Третий фронт — химия пространства. Парфюм. Здесь Артем совершал ошибки трижды. Сначала он пользовался масс-маркетом — сладкими, компотными ароматами, которыми пахнет половина вагона в час пик. Затем перешел на тяжелые удовые масла, полагая, что густота запаха равна его стоимости. От него шарахались люди в лифте.

Истина оказалась в концентрации и химии кожи. — Ты хочешь пахнуть деньгами? — спросила его консультант в нишевой парфюмерии, женщина с серебряными волосами, собранными в небрежный пучок. — Деньги ничем не пахнут. Пахнет власть. А власть — это сухое дерево, холодный металл, старая бумага и немного животного мускуса, чтобы напомнить собеседнику, что ты все еще млекопитающее, готовое защищать территорию.

Она наносила блоттеры один за другим. Забудьте про громкие верхние ноты. Клубника, цитрусы, огурец — это ароматы для подростков и официантов. База решает всё. Ветивер. Уд. Табак. Кожа. Дубовый мох. Амбра. Артем выбрал композицию, построенную вокруг нот кедра, влажного папируса и черного перца. Аромат был тихим. Шлейф составлял не более полуметра. Чтобы почувствовать его, человек должен был войти в ваше личное пространство. Это создавало интимную зону доверия.

Правило применения: никаких пшиков в воздух и прыжков в облако. Одна доза — одна точка. Под кадыком, где пульсирует тепло яремной вены, прогревая молекулы альдегидов. Или на затылке, под линией роста волос. Тепло тела будет выдавать аромат микродозами в течение двенадцати часов. Окружающие не должны понимать, что на вас парфюм. Они должны думать, что вы сам по себе так вкусно пахнете чистотой, дорогим кондиционером для белья и спокойствием.

Но главным инструментом трансформации оказалась осанка. Виктор Степанович владел цементным заводом, но казалось, что он владеет самим пространством вокруг себя. Он входил в комнату, и молекулы воздуха расступались. Артем начал изучать биомеханику. Позвоночник — это антенна. Если он согнут, сигнал идет в землю. Вы транслируете покорность, усталость, желание спрятаться. Если позвоночник выпрямлен, макушка тянется к потолку, подбородок параллелен полу, а взгляд направлен строго вперед — вы транслируете контроль.

Это требовало физической боли. Мышцы спины, атрофированные десятилетием сидения в кресле логиста, вопили. Он привязал к спинке стула бечевку и заставлял себя сидеть так, чтобы лопатки касались узла. Он ходил по квартире с книгой на голове, роняя Достоевского каждые три шага.

На третьей неделе боль начала уходить. Изменилась походка. Перестал шаркать ногами. Шаг стал короче, но тверже. Перекат стопы с пятки на носок. Богатые мужчины ходят быстро, но их шаг бесшумен. Они не впечатывают подошвы в асфальт, утверждая свое право на тротуар. Они скользят.

Артем практиковался в подземном переходе. Он шел против потока людей, возвращающихся с работы. Серое море усталых лиц, опущенных глаз, сгорбленных спин. Мешочники, курьеры, менеджеры среднего звена. Все смотрели под ноги, в трещины плитки, боясь наступить в лужу. Артем смотрел поверх голов. Прямо. Линия горизонта. Он чувствовал, как взгляды натыкаются на него, соскальзывают и возвращаются снова, недоуменно. Почему этот парень в хорошем пальто (старое пальто тоже пришлось сдать в химчистку и отпарить) смотрит так, будто переход принадлежит ему?

Сборка образа заняла месяц. День, когда пазл сложился, выдался морозным и солнечным. Артем стоял перед зеркалом в прихожей. Графитовый костюм от Ашота Суреновича. Сорочка цвета слоновой кости из египетского хлопка (без нагрудного платка — это уже перебор театральности, достаточно идеальных линий воротника). Матовая обувь ручной чистки — оксфорды, купленные на распродаже аутлета качественной обуви; модель классическая, без лишних дырочек и строчек. Запястье левой руки абсолютно пусто. Богатые редко носят браслеты и массивные часы, если они не являются частью семейной истории. Лучше вообще ничего, чем подделка. Телефоны они держат в руке, а не на ремешке.

От шеи исходил тонкий, интеллектуальный аромат сухого леса. Ногти коротко подстрижены, лунка матово белела в утреннем свете. Спина прямая. Плечи расслаблены, но разведены.

Он вышел из квартиры. Захлопнул дверь. Замок щелкнул с сухим, породистым звуком. В лифте стояла молодая женщина с собакой лабрадором. Животное обычно прыгало на каждого встречного. Сегодня собака села. Опустила уши. Пес почувствовал изменение иерархии. Перед ним стоял не потенциальный партнер для игр, а неподвижная скала. Женщина нажала кнопку первого этажа, стараясь не встречаться с Артемом глазами.

На улице он поймал такси бизнес-класса. Не стал садиться назад. Сел впереди. — Куда? — спросил водитель, мельком глянув в зеркало заднего вида. Обычно водители болтали, пытались шутить, включали шансон. Этот помолчал секунду дольше обычного. Оценил посадку пассажира, линию плеч, тишину в салоне (Артем не полез сразу в телефон). — Башня «Город Столиц», — спокойно ответил Артем.

По радио играла негромкая классика. Водитель вел машину плавно, тормозил заранее, чтобы пассажира не дергало. Артем смотрел на дорогу сквозь поляризационные очки в роговой оправе (никакого хрома, никакой тонкой металлической проволоки, которая мнется в кармане).

Они проезжали мимо Тверской. Витрины бутиков сливались в одно яркое пятно. Раньше Артем смотрел на них с голодной завистью потребителя. Сейчас он анализировал их как инженер. Посмотрите на манекен вон там. Наклон головы искусственный. Посадка жакета нарушена — плечо едет назад. Дешевка.

Его собственный костюм не стоил миллионов. Но каждая линия в нем была честной. Каждая нить служила функции. Ничего лишнего. Никакого шума.

Когда машина остановилась у подножия сияющего стеклом и сталью небоскреба, Артем достал бумажник. Портмоне из плотной, необработанной кожи растительного дубления. Со временем она покроется патиной, следами его жизни. Богатые любят стареющие натуральные материалы гораздо больше вечного пластика. Он расплатился картой, приложив ее к терминалу легким, небрежным движением кисти.

Выходя из машины, он услышал, как таксист опустил стекло: — Эй, шеф… Простите. Вы же не из этих? Ну, из мажоров? Артем обернулся. Солнце отразилось в линзе его очков. — Я логист, — ответил он. — Просто люблю, когда груз доставлен вовремя и без повреждений. Особенно если этот груз — я сам.

Он вошел в холл башни. Охранники скользнули по нему профессиональным взглядом, проверяющим бейдж которого не было. Бейдж — признак обслуживающего персонала. Отсутствие бейджа при такой уверенности движений ставило систему в тупик. Кто это? Гость совета директоров? Проверяющий из головного офиса? Артем прошел к ресепшену. Виктория-пепел подняла голову от монитора. На секунду — всего на долю секунды — ее пальцы замерли над клавиатурой. Она узнала его не по лицу. По отсутствию визуального мусора. По тому, как тихо стало в пространстве вокруг него.

— Доброе утро, — сказал Артем. Голос сел от волнения, и он позволил ему сесть. Не стал форсировать связки, изображая бас. Легкая хрипотца звучала достовернее. Результат бессонных ночей над учебниками по таможенному праву.

Виктория моргнула, сбрасывая наваждение. — Вас ждут. Лифт направо. Сорок второй этаж.

В кабине лифта зеркала отразили безупречного незнакомца. Артем смотрел на него и впервые за долгие годы не испытывал ненависти к своему отражению. Костюм стоил ему будущего жилья. Но он купил кое-что поважнее фундамента. Он купил дистанцию. Тот самый слой фильтрованного воздуха, который отделяет пыль улицы от ковролина кабинета.

Двери лифта раскрылись. Впереди был коридор, застланный ворсом, в котором тонули шаги. Где-то там, за поворотом, ждал Виктор Степанович.

Артем поправил манжету, обнажив ровно полсантиметра запонки, сделанной из цельного куска перламутра — единственной поблажки, которую позволил себе Ашот, назвав это «тихим акцентом безумия, необходимым каждому мужчине, чтобы не сойти с ума от собственной нормальности».

Он сделал шаг на мягкий ковер. Звук его шагов действительно утонул. Исчез. Осталось только ощущение собственного веса, пульсации крови в шее и абсолютной, звенящей готовности к любому разговору. Война за место под солнцем перешла из фазы уличных боев в фазу высокоточной шахматной партии. И черные фигуры на этой доске начали двигаться именно так, как он запланировал.

Глава 3. Язык тела и уверенность: как войти в комнату, где все богаты

Коридор сорок второго этажа поглощал звуки с пугающей эффективностью. Мягкий ворс ковролина гасил шаги, плотные стеновые панели съедали эхо, а система вентиляции работала на таких низких частотах, что ее гул воспринимался не ушами, а костями — как ровный, успокаивающий пульс здания. Артем сделал еще один шаг от лифта.

Впереди простиралась анфилада стеклянных дверей, за которыми открывались переговорные комнаты размером с его бывшую квартиру. Пространство здесь было спроектировано так, чтобы вызывать трепет у просителей и чувство абсолютного превосходства у хозяев. Высота потолков давила и одновременно возвышала. Свет падал строго вертикально, из скрытых источников под потолком, уничтожая любые тени под глазами, но при этом подчеркивая каждую пору на лице собеседника. В таком освещении невозможно скрыть похмелье или бессонную ночь.

Артем остановился перед дверью кабинета Виктора Степановича. Ручка была тяжелой, холодной, выточенной из цельного куска стали. Он положил на нее ладонь. Металл впитал тепло кожи.

Внутри него билась паника. Не та мелкая, дрожащая тревога безработного, который боится отказа. Это был чистый адреналин хищника, вышедшего на первую охоту. Его новый костюм стоимостью в полпочки сейчас казался картонным. Что, если Ашот Суренович ошибся? Что, если воротник слишком широк для его шеи? Что, если Виктория-пепел просто посмеялась над курьером, решившим поиграть в джентльмена?

«Фальшь», — напомнил он себе слово из краткого содержания главы. Богатые чувствуют фальшь за версту. Она пахнет дешевым кондиционером для белья, спешкой и запахом страха, который выделяется апокриновыми железами, когда человек пытается казаться больше, чем он есть.

Дверь открылась сама. Бесшумно. Словно здание выдохнуло его внутрь.

Виктория сидела за своим столом-стойкой, но теперь она выглядела иначе. Ее пальцы летали по клавиатуре со скоростью пулеметной очереди, однако взгляд, которым она встретила Артема, изменился. Раньше она смотрела сквозь него, как через грязное стекло. Сейчас ее зрачки зафиксировались на узелке его галстука. На идеальной складке платка в нагрудном кармане. На том самом перламутре запонки. Она проводила рекогносцировку.

— Виктор Степанович свободен, — произнесла она, нажимая кнопку селектора. — Но у вас семь минут. Через семь минут начнется конференция с Сингапуром.

Семь минут. Вечность или мгновение.

Кабинет поглотил Артема. Дверь закрылась с глухим пневматическим шипением, отрезая путь к отступлению. Воздух здесь был другим — профильтрованным до состояния дистиллированной воды, охлажденным до восемнадцати градусов. Идеальная температура для работы мозга и сохранения свежести льна.

Виктор Степанович стоял спиной к нему у панорамного окна. Он держал руки в карманах брюк. Поза расслабленная, почти небрежная. Но Артем знал язык тела достаточно хорошо, чтобы прочитать напряжение в линии плеч. Хозяин кабинета сканировал свою территорию — город внизу, свои активы, свое время.

Нельзя суетиться. Главное правило. Суетливость — это признание того, что мир движется быстрее тебя. Что обстоятельства сильнее твоей воли.

Артем не пошел сразу к столу. Он позволил двери закрыться. Сделал паузу ровно в две секунды. За эти две секунды он снял визуальный контроль с себя и переключил его на окружающую среду. Оценил расстояние до стола (три шага). Оценил положение босса (спина открыта — уязвимость или проверка?). Оценил точку опоры для своего взгляда (линия горизонта за окном).

Он сделал первый шаг. Подошва оксфордов коснулась ковролина беззвучно. Второй шаг. Третий.

Виктор Степанович медленно повернулся. Он не посмотрел на лицо Артема. Его взгляд прошел сложный маршрут: сначала на носки туфель (чистые?), затем на стрелку брюк (острая?), затем на манжету рубашки (запонка на месте?), и только потом поднялся к глазам.

Это был акт доминирования. Он заставил гостя ждать оценки своего внешнего вида. Любой другой человек в ситуации Артема начал бы переминаться с ноги на ногу, поправлять галстук, выдавая микротремор пальцев.

Артем остался неподвижен. Позвоночник прямой, макушка тянется вверх. Вес тела распределен равномерно на обе стопы. Колени мягкие, не заблокированные — готовность к движению в любую секунду, поза фехтовальщика.

— Садись, — кивнул Виктор на кресло для посетителей. Сам он обошел стол и тяжело опустился в свое рабочее седло из темно-коричневой кожи.

Кресло для гостей было глубоким. Опасно глубоким. Классическая ловушка корпоративного психоанализа. Оно располагалось ниже уровня стола хозяина. Как только ты проваливаешься в его кожаные объятия, твои колени оказываются выше таза, плечи округляются, и ты физически смотришь на руководителя снизу вверх, принимая детскую, зависимую позицию.

Артем подошел к креслу. И не стал садиться полностью. Он взял тяжелую деревянную вешалку, на которой висел его пиджак, перекинул его через руку и лишь затем оперся самым краем бедра о край сиденья. Спина осталась идеально прямой. Он нависал над столом, сохраняя высоту обзора.

Виктор Степанович вскинул брови. Впервые за все время знакомства в уголках его глаз обозначились тонкие морщинки — признак сдерживаемого интереса, а не раздражения.

— Оригинально, — пророкотал он. — Большинство падает в эту яму, как в гамак. Боятся показаться невежливыми. А вежливость перед тем, кто может тебя уволить — это форма трусости.

— Я не боюсь увольнения, Виктор Степанович, — голос Артема звучал ровно. Низкий баритон, без попыток форсировать бас. — У меня нет акций вашей компании. Мне нечего терять, кроме времени, которое я трачу не на вашу компанию.

Улыбка. Краткое содержание гласило: «Зрительный контакт, улыбка, спокойствие». Но богатая улыбка — это не растяжение губ до ушей. Это социальный инструмент, скальпель. Широкая улыбка незнакомца считывается как оскал гиены, жаждущей одобрения.

Артем позволил легкой, едва заметной асимметрии появиться в левой части рта. Улыбка одними глазами. Микронапряжение нижнего века. Сигнал: «Я вижу твою игру, старый волк. И мне любопытно».

Виктор перестал постукивать тяжелым золотым Parker по столешнице. Ручка легла на кожу с тихим стуком.

— Смелый, — констатировал он. — Или глупый. Граница между этими понятиями сегодня утром особенно тонка. Итак, логистика. Ты сказал, что знаешь про риски. Расскажи мне риск номер один моего цементного завода прямо сейчас.

Ловушка. Блиц-опрос. Проверка на знание контекста. Если Артем начнет мямлить общие фразы про таможню или погоду, игра закончится.

Артем перевел взгляд чуть поверх правого плеча Виктора, словно заглядывая в невидимые графики, затем вернул фокус точно в переносицу собеседника. Прямой зрительный контакт глаза в глаза дольше трех секунд вызывает агрессию или сексуальное влечение. Взгляд в переносицу («третий глаз») транслирует абсолютную честность и концентрацию, не провоцируя территориальную войну.

— Ваш главный риск сейчас сидит не в порту Усть-Луги, — спокойно сказал Артем. — Он находится в Индийском океане. Хуситы атаковали торговые суда в районе пролива Баб-эль-Мандеб. Страховка судов класса Panamax выросла на триста процентов за неделю. Вы ждете поставку немецкого оборудования для новой печи обжига. Судно вышло из Гамбурга. Маршрут лежит через Суэц. Если оно пойдет вокруг Африки, срок доставки сдвигается на двадцать два дня. Каждый день простоя вашего контракта с застройщиками «Сити-Норд» стоит вам сто восемьдесят миллионов неустойки. Плюс цена самого оборудования, которое гниет в трюме, потому что хуситы требуют досмотра. Вот ваш риск номер один. Вы можете потерять контракт всей жизни не потому, что плохой бизнесмен, а потому что какой-то парень в тапочках решил выстрелить из гранатомета по контейнеру с вашим логотипом.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как далеко внизу сигналят машины. Артем не моргал. Он смотрел в переносицу Виктора Степановича.

Хозяин кабинета откинулся назад. Кожаное кресло издало звук, похожий на вздох. Он сцепил пальцы на затылке, обнажив редкие волосы и дорогую рубашку, которая натянулась на животе.