Лейтенант Громов. Назад в 1980

- Здравствуйте, Алексей Николаевич, - сказала она.

Она меня знала. То есть знала Громова.

- Здравствуй, - сказал я. Голос сел, и пришлось прокашляться. - Таня.

- Вы меня помните? - Она обрадовалась. - Вы же мне велосипед нашли в мае. «Орлёнок». Его Сашка Пеньков угнал, а вы его за ухо привели. Папа потом говорил, что вы единственный милиционер в городе, который работает.

Вот, значит, как Громов был знаком с Самариными. Я мысленно поблагодарил лейтенанта.

- Помню, - сказал я. - Как велосипед? Не угоняют больше?

- Не угоняют. Я его теперь на цепь сажаю, как собаку.

Она засмеялась. У неё был смешной смех, с подвизгиванием, как у щенка. На фотографии в бабушкиной рамке она не смеялась. Там она была серьёзная, торжественная, какой её, наверное, сфотографировали для выпускного альбома.

Я смотрел на неё и не мог насмотреться. Живая. Загорелая, с облупленным носом, с царапиной на локте. В волосах, над левым ухом, поблёскивала заколка. Бабочка, металлическая, с синей эмалью на крыльях.

Металл, синяя эмаль. Опись вещей, найденных при трупе.

- Красивая заколка, - сказал я.

Таня машинально тронула её рукой.

- Мама подарила. На выпускной. Она из ГДР, мамина подруга привезла. Вы что так смотрите? У меня что-то на лице?

- Нет. Ничего. Солнце в глаза.

- А, - сказала она. - А я думала, вы опять ругаться будете, что я тут фотографирую. В прошлый раз ваш сержант меня прогонял от вокзала. Говорит, нельзя, объект стратегический. А там просто паровоз стоял.

- А что ты тут снимаешь?

Она на секунду замялась. Я это заметил. Двенадцать лет на земле учат замечать такие секунды.

- Серию, - сказала она. - «Мой город». В ДК конкурс объявили, областной, к Дню строителя. Лучшие снимки в Свердловск отправят, на выставку. Я хочу про завод. Про ворота, про людей. Юрий Маркович говорит, у меня глаз есть.

- Юрий Маркович?

- Ханин. Он у нас кружок ведёт. Фотолабораторию в ДК. Он чудной немножко, но хороший.

Сзади подошла Лида Королёва, на ходу убирая блокнот в сумку.

- Громов, вас там Бородин зовёт. Говорит, если вы ещё пять минут будете с детьми беседовать, он вас в участковые переведёт. В деревню Кукуево. - Она посмотрела на Таню. - Привет, Самарина. Опять снимаешь?

- Здрасьте, Лида.

- Покажешь потом, что получилось. Может, в газету возьмём. - Лида перевела взгляд на меня и добавила тише: - А вы молодец. Про ворота. Он вам этого не простит.

Она ушла, прямая, как штык.

Остаток дня прошёл как в тумане. Мы вернулись в отдел. Бородин диктовал мне протокол осмотра, и я писал его шариковой ручкой, которая мазала. В моё время был принтер, а тут бланк, копирка и почерк Громова, ужасный, так что подделывать его было нетрудно.

Путевые листы Лапин прислал к вечеру. Все грузовики вернулись в гараж до шести. Никаких ночных рейсов. Всё чисто, всё подписано.

- Вот видишь, - сказал Бородин, собираясь домой. - А ты - следы, протекторы. Шерлок Холмс. Иди отдыхай, Лёша. Сегодня Олимпиада, открытие, по телевизору покажут. Небось у бабки твоей телевизора нет? Приходи ко мне, у меня цветной, «Рубин». Клава пирогов напекла.

- Спасибо, Семён Ильич. Я лучше пройдусь.

- Ну, как знаешь.

Я прошёлся. Ноги сами принесли меня на улицу Мира.

Дом номер двенадцать был не бараком в сайдинге, а новым двухэтажным домом, оштукатуренным и выкрашенным в жёлтый. Под окнами палисадник: георгины, золотые шары, сломанная скамейка. У подъезда стоял велосипед «Орлёнок», пристёгнутый цепью к трубе.

Я стоял и не знал, что делать дальше. Зайти? С какой стати? Лейтенант милиции, пришедший вечером в субботу к семье, с которой знаком по делу об угнанном велосипеде.

Меня выручил мяч.

Он вылетел из-за угла дома и ударил меня по ноге. За ним выскочил мальчишка лет десяти. Худой, стриженный под машинку, с оттопыренными ушами, в сандалиях на босу ногу и в майке с надписью «Динамо». Коленки зелёные от травы.

Он увидел форму и остановился как вкопанный.

- Я не нарочно, - сказал он быстро.

Я узнал его. Не по лицу, лица детей меняются. По тому, как он тёр нос тыльной стороной ладони. Отец делал так до самой смерти. Когда нервничал, когда врал, когда смотрел футбол.

Витька. Виктор Павлович Самарин. Папа.

Мне пришлось присесть на корточки, будто для того, чтобы поднять мяч. Если честно, просто не держали ноги.

- Держи, - сказал я и протянул ему мяч.

Он взял и не уходил. Смотрел на мою кобуру.

- А у вас пистолет настоящий?

- Настоящий.

- «Макаров»?

- «Макаров».

- А вы из него убивали кого-нибудь?

- Нет, - сказал я. - И не хочу.

Витька разочарованно шмыгнул носом. Видимо, милиционер, который не хочет никого убивать, в его картине мира был недоразумением.

- Витя! - раздалось сверху. - Витька, домой! Сколько раз звать?

В окне второго этажа появилась женщина. Полная, темноволосая, в фартуке. Лет сорока. Руки в муке.

Я не видел бабушку такой. Никогда. Я помнил её старой, седой, согнутой, с дрожащими пальцами, которыми она протирала рамку. А тут стояла крепкая, красивая женщина с громким голосом и ямочками на щеках.

- Ой, - сказала она, увидев меня. - Это же вы. Который с велосипедом. Алексей? Витька, ты что натворил опять?

- Ничего я не натворил! Я мяч уронил.

- Он ничего, - сказал я. - Я мимо шёл. Хотел узнать, как велосипед.

Бабушка помедлила секунду, а потом решительно махнула рукой.

- Поднимайтесь. Я пироги пеку, как раз с капустой. И Павел дома. Витька, проводи.

Я не помню, как поднялся по лестнице. Помню запах. Пахло пирогами, жареным луком и хозяйственным мылом. Этот запах я знал с детства, из бабушкиной квартиры, только там к нему потом примешивался запах корвалола.

Дед сидел за столом в майке и читал «Известия». Крупный, скуластый, с густыми бровями и руками, пахнущими машинным маслом. Именно так я его и запомнил. Он поднял голову и протянул мне руку.

- Павел. Садитесь. Ниночка, неси.

Мы пили чай из чашек с золотым ободком. Бабушка подкладывала мне пироги и спрашивала, женат ли я. Витька сидел рядом и не сводил глаз с кобуры. Дед молча слушал, изредка хмыкая. На стене висел ковёр с оленями. На серванте стоял телевизор «Рекорд», накрытый вязаной салфеткой, а на нём фарфоровая балерина.

Потом пришла Таня.

- Ой, - сказала она с порога. - Алексей Николаевич? А вы что тут делаете?

- Пироги ем, - честно сказал я.

Все засмеялись. Даже дед.

В восемь включили телевизор. Шло открытие Олимпиады. На чёрно-белом экране по стадиону маршировали спортсмены, трибуны складывали картинки из цветных щитов, которых мы не видели, потому что экран был серый. Бабушка вытирала глаза фартуком. Дед сказал: «Ну, молодцы, умеют». Витька кричал «ура» всякий раз, когда показывали наших.

А я сидел и смотрел на них. На живую бабушку. На живого деда. На десятилетнего отца, у которого впереди сорок пять лет, из которых хорошими он проживёт от силы десять. На Таню, которая сидела на подлокотнике дивана, поджав ноги, и грызла ноготь.

Витька потом, когда бабушка ушла на кухню, наклонился ко мне и прошептал:

- А вы плавать умеете?

- Умею. А что?

- А я не умею. - Он покраснел до ушей. - Меня пацаны дразнят. Говорят, утопленник. Папа говорит, само придёт, а оно не приходит.

- Научу, - сказал я, не раздумывая. - В следующее воскресенье, если хочешь. Договорились?

Он посмотрел на меня как на Деда Мороза.

Уходил я в десятом часу. Таня вызвалась проводить до угла. На улице было тепло, пахло липой и дымом. Где-то играл магнитофон, хриплый Высоцкий пел про коней привередливых.

У фонаря Таня остановилась. Посмотрела по сторонам, будто нас кто-то мог подслушать.

- Алексей Николаевич, - сказала она тихо. - Я вам потом кое-что покажу. Когда напечатаю. Там такое получилось... Я сама не поняла. Может, ерунда. А может, и нет.

- Что получилось, Таня?

Но она уже развернулась и побежала обратно, к подъезду, стуча сандалиями по асфальту.

Глава 5. Апельсины для сторожа

Ночью я не спал. Лежал на железной кровати Громова, слушал, как за стеной храпит баба Шура, и смотрел в потолок на Австралию.

Бабу Шуру звали Александра Прокофьевна Зуева. Это я выяснил из квитанции за свет, прибитой гвоздиком к косяку. Громов снимал у неё комнату за двадцать рублей в месяц, с завтраком. Кот Маршал спал у меня в ногах и во сне дёргал лапой, будто гнался за кем-то.

Около часа ночи я встал, зажёг настольную лампу и нашёл в столе общую тетрадь в клеёнчатой обложке. Первые страницы были исписаны Громовым: конспекты по уголовному праву, адреса, телефоны, какие-то «Пенек С. - велосипед - вернуть» и «Купить носки». Я вырвал чистый лист из середины и начал писать. Мелко, своим почерком, который в этом теле получался кривым, как у первоклассника.

Что я знаю.

Первое. Ночь с девятого на десятое августа. Таня уходит из дома, её видят у ДК около десяти вечера. Больше её не видит никто.

Второе. Утром десятого Громова находят под Старым мостом. Утонул. Алкоголь в крови. Ссадина на затылке. Часы остановились в три сорок. В кармане Танина заколка.

Третье. Свидетели говорят, что Громов «проявлял интерес» к Тане. Кто свидетели? Не помню фамилий. Помню, что двое. Надо было читать внимательнее, Самарин.

Четвёртое. Дело закрывает Бородин. Быстро, за три недели. Громов признан виновным посмертно.

Пятое. В ночь, когда я здесь появился, на заводе кто-то ударил сторожа. У ворот были следы грузовика. Лапин говорит, ничего не пропало. Бородин говорит, хулиганьё.

Шестое. Таня что-то сфотографировала. «Там такое получилось».

Я посмотрел на список. Потом взял ручку и соединил пятое и шестое стрелкой. Потом подумал и провёл стрелку от шестого к первому.

Если Таня что-то сфотографировала у завода, и это что-то кому-то сильно не понравилось... Тогда всё складывается. Не сразу, не целиком, но складывается. Девчонка с фотоаппаратом увидела то, чего не должна была. Лейтенант, который начал задавать вопросы. Ночь, мост, река. Двое свидетелей, которые что-то там видели. Удобное заключение.

А может, я просто вижу то, что хочу видеть. Так тоже бывает. Опер, который влюбился в версию, хуже слепого.

Я сложил листок вчетверо и спрятал его за подкладку кителя.

Утром в воскресенье я пошёл в больницу.

Нижнереченская городская больница была трёхэтажным зданием с колоннами и облезлыми львами у входа. Во дворе гуляли больные в полосатых пижамах, кто-то играл в домино на лавочке. Пахло хлоркой и кипячёным молоком.

В хирургии, на посту, сидела медсестра в белом халате и шапочке. Она подняла голову, и я чуть не споткнулся.

- Алексей? - удивилась бабушка. - Вы что, заболели?

- Нет, Нина Григорьевна. Я по работе. К Сомову. Сторожу.

- А, к Игнатьичу. - Она сразу стала серьёзной. - Он у нас в третьей палате. В себя пришёл ночью, я дежурила. Слабенький, но разговаривает. Врач сказал, недолго только. Пойдёмте.

Мы шли по коридору, и я смотрел на неё сбоку. На её уверенную походку, на крепкие руки, на выбившуюся из-под шапочки прядь. Она работала в этой больнице до самой пенсии. Я знал это из рассказов. А после десятого августа она стала другим человеком. Отец говорил, что она перестала петь. До этого пела всегда, за готовкой, за стиркой, даже в очереди. А потом перестала. Навсегда.

- Вы на Таньку не сердитесь, - вдруг сказала бабушка. - Она вчера вам весь вечер про свой конкурс рассказывала... Она у нас бойкая. Отец её избаловал. Всё с фотоаппаратом бегает, лезет куда не надо. Я ей говорю: девочка, выйдешь замуж, будешь детей фотографировать. А она: мама, я буду в журнале «Огонёк» работать. Представляете?

- Представляю, - сказал я. - А может, и будет.

Бабушка вздохнула и открыла дверь палаты.

Игнатьич лежал у окна. Маленький, высохший старик с забинтованной головой. Лицо серое, губы синие, нос острый. Рядом капельница на железной стойке. Он смотрел в потолок и шевелил губами, будто считал что-то.

- Фёдор Игнатьевич, - позвала бабушка. - К вам из милиции.

Старик медленно повернул голову. Глаза у него были мутные, но живые.

- Громов я, - сказал я и сел на табуретку. - Уголовный розыск. Фёдор Игнатьевич, вы помните, что случилось?

Он долго молчал. Потом облизнул губы.

- Машина, - прошептал он. - Грузовик. Ночью. Я вышел. Думал, воры. А там...

- Что там?

- Там свои. - Он закрыл глаза. - Я им: вы чего, ребята, ночью? А один говорит: иди, дед, спи. Не твоё дело. А я говорю: как не моё? Я тут сторож. А потом... сзади...

- Кто был? Вы их узнали?

Он снова открыл глаза. В его взгляде было что-то такое, от чего у меня по спине побежали мурашки. Страх. Не боль, не растерянность, а страх.

- Свой был, - прошептал он еле слышно. - В фуражке. Рубашка форменная. Я видел, фонарь горел. Со спины только. А водитель... Жук.

- Какой жук?

Но старик уже закрыл глаза. Бабушка тронула меня за плечо.

- Хватит, Алексей. Он устал. Приходите завтра.

Я вышел в коридор и прислонился к стене. В фуражке. Рубашка форменная. Свой.

Милиционер? Вахтёр? Железнодорожник? Форменные рубашки носила половина Советского Союза. Лётчики, связисты, лесники. Но Игнатьич сказал «свой». Так не говорят про лесника.

А «жук»? Кличка? Фамилия? Жуков, Жуковский, Жучков?

Я записал в блокнот и то, и другое.

Днём меня нашёл Бородин. Прямо у бабы Шуры во дворе. Приехал на своей машине, новеньких красных «Жигулях» шестой модели. Машина сверкала на солнце, как пожарная. Мальчишки со всего двора сбежались на неё смотреть.

- Лёша, - сказал Бородин, высунувшись в окно. - Хватит сидеть сиднем. Воскресенье! Поехали пивка попьём.

Отказываться было нельзя. Я сел.

Пивной ларёк на берегу реки назывался «Голубой Дунай», хотя вывески на нём не было, и был он зелёный. Очередь из мужиков в майках, кружки, которые мыли тут же в ведре. Кружка пива двадцать две копейки. Бородина здесь знали все. Он взял четыре кружки без очереди, никто не пикнул, и мы встали за столиком-грибком у самой воды.

- Слышал, ты в больнице был, - сказал Бородин, сдувая пену.

Быстро. Очень быстро. Я там был три часа назад.

- Был. Сторож в себя пришёл.

- И что говорит?

Я перевёл взгляд на реку. Нижняя Реча текла медленно, лениво, блестя на солнце. Выше по течению, метрах в пятистах, чернел Старый мост. Отсюда он казался игрушечным.

- Ничего толком, - сказал я. - Бредит. Машину какую-то видел.

Бородин кивнул и сделал большой глоток.

- Лёша, я тебе как отец скажу. Ты парень хороший. Толковый. Но у тебя есть одна беда: ты любишь всё усложнять. Дед подрался с пьяными. Или упал сам. Ему шестьдесят два, он выпивает, все знают. А ты уже заговор ищешь. Не надо. Жизнь, она проще. Как река. Течёт себе и течёт. Не надо против течения грести, руки устанут.

Он улыбнулся и хлопнул меня по спине. Тяжело, по-отечески. Я смотрел на якорь на его руке.

- Понял, Семён Ильич, - сказал я.

- Вот и молодец. Пей давай.

Я пил тёплое, кисловатое пиво и думал о том, что за двенадцать лет на земле ни разу не слышал, чтобы начальник розыска уговаривал подчинённого работать меньше.

В понедельник утром я пришёл в отдел к восьми. В коридоре меня встретил Мухин. Лицо у него было растерянное.

- Алексей Николаевич, - сказал он. - Игнатьич умер. Ночью. В четыре утра.

Я застыл.

- Как умер? Вчера он разговаривал.

- Врачи говорят, сердце. Возраст. Семён Ильич уже заключение запросил. Говорит, теперь дело и вовсе закрыть можно. Нет потерпевшего, нет дела.

Я прошёл мимо него к выходу. Мне нужен был воздух.

На крыльце стояла Лида Королёва. В той же клетчатой рубашке, с сигаретой «Стюардесса» в пальцах. Она ждала меня. Я понял это по тому, как она выпрямилась, увидев меня.

- Громов, - сказала она. - Вы знаете, что Сомов умер?

- Знаю.

- А вы знаете, что за час до смерти к нему приходил посетитель? В три часа ночи. Когда посещения запрещены.

Я обернулся к ней.

- Откуда вы знаете?

Лида бросила сигарету и растоптала её носком туфли.

- Моя тётка санитаркой там работает. Она его видела. Мужчина. Принёс апельсины. - Она помолчала. - Апельсины, Громов. В Нижнереченске. В июле. Вы когда в последний раз видели в нашем гастрономе апельсины?

Глава 6. Водонапорная башня

Мы сели на лавочку в сквере напротив отдела, под памятником Ленину. Ленин показывал рукой на гастроном, где апельсинов не было с Нового года.

- Рассказывайте, - сказал я.

Лида достала блокнот, хотя всё помнила и так. Это у неё была привычка, как у меня вертеть в пальцах спичку.

- Тётя Зина дежурила ночью на этаже. В начале четвёртого она пошла в процедурную, мыть банки. Возвращается, а по коридору идёт мужчина. Высокий, в светлом плаще, шляпа на глаза. В руках кулёк. Она решила, что это врач из Свердловска, их иногда вызывают к тяжёлым. Он зашёл в третью палату. Минут через десять вышел и ушёл по чёрной лестнице. Утром, когда убирали палату, на тумбочке нашли апельсины. Три штуки. Тётя Зина один взяла себе, она мне его показывала. Марокканский. С наклейкой.

- Лицо видела?

- Нет. Говорю же, со спины. Высокий, плечи широкие. Шёл быстро. Всё.

- А дежурный врач? Вахта?

- Вахтёрша спала. Дежурный врач был в приёмном покое, там привезли кого-то с аппендицитом. - Лида повернулась ко мне. - Громов, я не дура. Шестидесятидвухлетний старик, которого врачи вечером называли «стабильным», умирает через час после ночного визита человека, который ходит по больнице, как у себя дома. С апельсинами. А ваш Бородин пишет «сердечная недостаточность» и закрывает дело.

- Он ещё не закрыл.

- Закроет. - Лида убрала блокнот. - Я его знаю. Он тут двадцать лет. Он всё закрывает. У нас самый низкий уровень преступности в области. Его на совещаниях хвалят.

Я молчал. Лида смотрела на меня сбоку, внимательно, будто решала, стоит ли мне доверять.

- Почему вы мне это рассказываете? - спросил я. - Я же тоже из этой конторы.

- Потому что вы в субботу при Лапине сказали про ворота, - просто ответила она. - Здесь так никто не говорит. Здесь все говорят «хулиганьё» и идут пить пиво.

Я вспомнил «Голубой Дунай», и мне стало неловко.

- Лидия Андреевна...

- Лида.

- Лида. Сторож перед смертью сказал мне одно слово. «Жук». Вы знаете кого-нибудь с такой кличкой?

Она даже не задумалась.

- Толька Жуков. Жук. Шофёр на «Импульсе», Лапина возит. Сидел лет пять назад, за драку. Его все знают, он на рынке в пивной вечно торчит. Здоровый такой, рыжий. - Она вдруг прищурилась. - Подождите. Лапинский шофёр?

- Лапин прислал путевые листы. Все грузовики вернулись в гараж до шести вечера.

- Путевые листы, - сказала Лида с таким презрением, будто я показал ей справку от Деда Мороза. - Громов, в этом городе путевой лист пишется за бутылку. Вы что, вчера родились?

Я чуть было не сказал: «В некотором смысле да», но сдержался.

В отделе меня ждало ещё одно. Мухин, всё ещё расстроенный из-за Игнатьича, сунул мне бумажку.

- Вот, Алексей Николаевич. Бородин велел вам передать. Сигнал. Гражданка Пряхина, улица Заводская, дом три. Жалуется, что в ночь на субботу, часа в четыре, под окнами трещал мотоцикл. Мешал спать. Она выглянула, видела парня на мопеде, лохматого. Говорит, это Рябов Костя, его вся улица знает, он с гитарой ходит, песни орёт. Семён Ильич говорит: вот тебе твои хулиганы. Иди, говорит, раскалывай.

Интересно, подумал я. Бородин, который вчера уговаривал меня ничего не усложнять, сегодня сам подсовывает мне подозреваемого. Лохматого парня на мопеде.

- Где этого Рябова найти?

- Так у гаражей. За баней. Они там с пацанами каждый вечер сидят. Магнитофон, гитара, всё такое. Хотите, поеду с вами?

- Не надо. Сам.

Гаражи за баней оказались рядом железных коробок, выкрашенных в разные цвета. В одной из них, с открытыми воротами, горела лампочка. Внутри стоял разобранный мопед «Рига», на верстаке магнитофон «Маяк», из которого хрипела «Машина времени»:

- Вот, новый поворот, и мотор ревёт...

Вокруг сидели трое парней. Двое были обычные, а третий выделялся сразу. Длинные волосы до плеч, джинсы, явно самопальные, с заклёпками, рубашка навыпуск. Худой, с упрямым ртом. В руках гитара с наклейкой «Boney M».