Память для Вельгора

- Селиван Прокопьев, колёсный мастер, шестьдесят. Прасковья, вдова, двор седьмой, тридцать восемь лет, пекла пироги с калиной на всю слободу. Дуняшка, девочка четырёх лет, дочь прачки. Старик Пантелей, банщик... - Он читал и сбивался, не на именах - на приметах: у него к приметам были привязаны лица, голоса, привычки, я чувствовала это по его дыханию. - ...Марк, подёнщик, был в полону у ордынцев, выкупился, хромой. Софон, приказчик Соляного ряда...

- Стой, - сказала я. - Приказчик? Приказчик Соляного ряда - в списке погибших слободы? С чего бы приказчику жить в слободе?

Радим перевернул страницу, и я увидела, что у некоторых имён на полях стоят крестики - его собственные пометки, мелкие, честные.

- Дальше читайте, - сказал он. - Степанида, прачка, двор у баньки. Марк, подёнщик... Они все тут, читайте. Я год с этой тетрадью спал, я её под подушку клал. Хотите по-настоящему страшное? Между Селиваном и Прасковьей - пустая строка. Я оставил её сам: там был ещё один человек, а чей он - не помню. Рука помнила, что строка была, а имя - вынуто у меня из-под пера. У меня, Ярина, у меня из тетради имена вынимали.

- А вот с этого, - Радим поднял на меня глаза. - Он и не жил. Я его вычислил по спискам расхода воска. Софон в зимние месяцы закупал у свечника Дорофея по фунту воска в неделю - для личной печати. Приказчикам положена сальная свеча, восковая - роскошь. Я копал и копал, а потом спросил у моста старьевщика, тот мне и сказал: Софон этой зимой утонул в Тихаве. Пьяный, говорят, упал с моста. Только вот пьющий Софон - это я тоже проверил - за пять лет ни разу не был замечен... А через неделю после его похорон из податных списков начали выпадать люди.

Мы сидели молча. В сарае было темно и пахло стружками; где-то далеко, за рекой, лаяла собака.

- Тридцать девять человек, - сказал Радим тихо. - Я одиннадцать лет писал чужие имена в столбцы. Я думал, бумага - она мост. Пишешь - соединяешь. А тут я понял, что бумага - она ещё и стена. Вычеркнуть - всё равно что убить, только хуже: убитого хоть помнят.

- Их что - сожгли? - спросила я. У меня самой рот был сухой.

- Я не знаю, - сказал он. - Я знаю, что за одну зимнюю ночь слобода похудела на тридцать девять душ и сорок два двора стало тридцать восемь. Я знаю, что нет ни сорокоуста, ни поминок, ни крестов. И я знаю, что в ту же зиму на Соляном ряду подняли новые амбары - там, где раньше были огороды слободы.

- А люди? Соседи? Они же видели - огонь, такое не спрячешь.

- Видели, - сказал он. - И ходили теперь мимо пустого места и недоумевали: а ведь здесь будто что-то было? Я сам ходил. В марте пришёл в слободу - у меня там леченых было полдвора. Стою на улице, а из дома напротив выходит женщина, у которой я три года кашель лечил. Смотрит на меня, как на зиму: «Чего стоишь-то, милок, двор-то пустой стоит». Пустой, говорит. Там, где горело, - пустое место, все обходят, кошки не ходят. А что горело - она не сказала. Она сказала: «А чего там у нас было? Прости, не соображу. Пустое место». И пошла с коромыслом, и вода у неё из вёдер не плескалась - я потом на льду эти капли видел: ровные два ряда, как по линейке.

Мы договорились встречаться через день: он будет читать мне тетрадь, я буду проверять по реестрам и подшивкам, кто из тридцати девяти числился в Архиве. Свитков, как я ни искала, не было: гильзы, должно быть, все ушли «в изъятые».

Я шла домой через Большой мост в половине одиннадцатого вечера. Туман с Тихавы поднялся по берегам, мост висел в нём, как переправа в молоке. Фонари на мосту горели редко - каждый третий, и свет у них был не жёлтый, а какой-то липкий.

На середине моста мне стало по спине холодно. Обернулась - в двадцати шагах, у перил, стоял человек. Стражник: тёмный плащ, шлем. Бляха на груди у него не блестела - вообще. Как будто металл помнили до блеска, а света он не отдавал. Стражник не двигался и не дышал - то есть дышал, я видела пар, но вразнобой, как будто он забывал, зачем это делает.

Я пошла дальше, не бегом - быстро. Пятнадцать шагов. Десять. За перилами, внизу, в тумане, что-то шевельнулось, большое и мягкое, как плечо под одеялом.

- Ярина.

Сотник Твердилко - широкобокий, с рыжими усами, вечный сотник мостовой стражи - вышел из-за будки и снял шлем. Он всегда со мной здоровается, потому что его племянница ходит к нам в Архив за выписками.

- Сотник, - сказала я и обрадовалась ему так, как не радовалась никому.

- Поздно гуляешь, девка, - сказал он. И посмотрел не на меня. За мою спину. - Ты с кем говорила по дороге? Я из будки видел: идёшь - и с кем-то рядом, под руку, будто.

У меня внутри всё стало холодное и звенящее.

- Ни с кем, - сказала я. - Мурлыкала песню.

Твердилко посмотрел на меня, на туман, снова на меня. Рыжие усы его дёрнулись.

- Песню, - повторил он. - Ну-ну. Иди, Ярина. А то туман нынче густой, слобода-то тихая стала, не слыхать ничего за ним.

Я уже сходила с моста, когда он окликнул меня ещё раз - уже обычным, дневным голосом, будто и не было всей этой странности:

- Ты Архиву-то скажи: мост в Туманник я промываю каждую пятницу. По два часа. Кто ночью над водой будет - тот меня в известность. - И добавил тише, совсем не стражным голосом: - В эти ночи над водой лучше не стоять, девка. Даже с песней.

«Даже с песней». Я потом долго крутила в голове эти три слова. Известие, не стоять, с песней - всё как будто обычное, а суммарно - как записка, которую нельзя показывать. Сотник Твердилко, тридцать лет службы, рыжие усы, племянница в Архиве, - и в его будке на мосту я потом заметила высеченный на косяке кружок: маленький, старый, потёртый ладонями, как икона в придорожной часовне. Такие кружки раньше ставили против тумана. Сто лет назад.

Он повернул слово так неуклюже, будто сам споткнулся о него. «Слобода». Он хотел сказать «мостовая». Я пошла к своему берегу, не оборачиваясь, и чувствовала спиной: стражник у перил смотрел мне вслед, а туман внизу, под мостом, ходил медленными кругами - как вода, когда под ней что-то большое поворачивается на другой бок.

Глава 5. Уроки старшей

Наутро меня вызвали к Мелании Онисимовне.

Кабинет старшей хранительницы был на первом этаже, окном в двор, где сушились травы. Там всегда пахло полынью сильнее, чем в залах, и стояла тишина особого сорта - кабинетная, под которой хотелось говорить шёпотом.

- Садись, Ярина. - Она не подняла глаз от описи. - Твои стружки. Семьдесят три куска, я пересчитала. Ты их пересчитывала два часа?

- Я ещё читальню проверяла.

- Читальню, - повторила она. - И ведомости, - она отложила перо и посмотрела на меня. - Ночью в читальне горела свеча, я видела свет из окна. За зимние ведомости ты взялась не от скуки. Кто тебе заказал?

- Никто, - сказала я. - Я изучаю хронологию приходных книг. Для упражнений.

Мелания Онисимовна молчала так долго, что я услышала, как в дворе упало ведро. Потом она встала, заперла дверь на крюк и опустила на окно рогожную штору.

- Год назад, - сказала она, - перед Молчальным днём, ко мне в этот кабинет приходил молодой писарь из думы. Грамотный, вежливый, с глазами, как у бродячей собаки. Спрашивал про изъятые свитки. Просил показать ему реестр погашений за тридцать лет. Я его отчитала, пригрозила приставом и выпроводила. Через три дня его погасили.

У меня по спине пошёл холод.

Писарь. Молодой, вежливый, с глазами, как у бродячей собаки. Год назад. Она отослала его - и не предупредила. Я смотрела на старуху за столом и видела, как эти тридцать лет лежат у неё на плечах: не как годы - как мешки. И ей, выходит, было что терять. Я всегда думала, что Мелания Онисимовна такая сухая от природы. Оказывается, её просто всю жизнь полоскали, как бельё, - и не выстирали, а вынули из неё лишнее, то мягкое, от чего люди гнутся.

- Радим Кожухов, - сказала я.

- Ты знаешь его имя, - ровно сказала Мелания Онисимовна. - Из реестра, - она подняла руку, не давая мне говорить. - Не перебивай. Слушай, потому что второй раз я этого не скажу. Что ты знаешь про плату?

- Плата?.. Это когда вписываешь в свиток. Новую строку, рождение, смерть. Платишь пошлину полушками.

- Это пошлина, - сказала она. - А есть плата. Когда хранитель вписывает в живой свиток имя погашенного - возвращает человека городу, - плата берётся не полушками. Памятью. Твоей собственной. За букву - по кусочку. За имя - по дневнику, по месяцу. Кому-то отпустит голос матери. Кому-то - вкус хлеба. Никто не знает заранее, что у тебя вынут. Знают только, что вынут навсегда.

- А если вписывать не в свой свиток? - спросила я.

- В Книгу города, хочешь сказать. - Она посмотрела на меня искоса. - В Книгу вписывает только хранитель с ключом, и плата там вполовину: Книга - общая, город платит вместе с тобой. Но, Ярина, в Книге имена видит всякий, кто прочтёт. В свитке - один человек, а в Книге - весь Вельгор. Ты вписываешь туда имя - и город начинает задавать вопросы: а где же этот? а почему его нет? дума таких вопросов не любит. Тридцать лет в этом городе никто не задавал вопросов, и мне не хотелось бы, чтобы ты начала первой, - Мелания Онисимовна сняла очки и протёрла их полой. - Хотя, вижу, уже начала.

Я сидела очень прямо.

- Кто вам сказал про писаря? - спросила я.

- Никто. Я вижу. У тебя под кушаком оттопыривается пустой свиток, ты ходишь, как воровка, и носишь по ночам свечу в читальню. А ещё, - она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, сколько не бывает у молодых, - я видела тебя на мосту. Вчера. С пустым. Разговаривала через перила, как с живым.

- Он и есть живой.

- Он - погашенный, - отрезала она. - Это всё, что о нём теперь можно сказать. Хочешь знать, что бывает с теми, кто пытается пустых возвращать? Я скажу. Тридцать лет назад я была такой же глупой девкой, как ты, только без места. Я вписала в свой девичий свиток имя человека, которого погасили за то, что он не подписал думскую бумагу. Звали его Аверьян, у меня была любовь, у меня была глупость. Я вписала одно имя, Ярина. Одно. И проснулась утром, не помня, как звучит голос моей матери. К вечеру я не помнила её лица. К весне у меня не осталось ни одного воспоминания о её существовании. А человека, чьё имя я вписала... - она помолчала. - Его всё равно погасили обратно. Через полгода. И вторую плату у меня уже не спросили, потому что платить было нечем: я к тому времени не помнила даже, зачем завела этот свиток.

В кабинете было очень тихо. Я слышала собственную кровь.

- Ваш муж, - сказала я. - Аверьян. Тот самый.

- У меня нет мужа, - сказала Мелания Онисимовна ровно. - Никогда не было. Спроси любого в Вельгоре - и мне самой на этот счёт очень спокойно. Память - она такая, Ярина: дырку в ней залатаешь памятью же, и не помнишь, что там была дырка. Вписанный человек живёт - где-то, как-то, время его не трогает. А город про него не знает. И это милосердие, поверь.

- И вы мне это говорите после того, как сами...

- Я говорю тебе это, потому что ты на мосту разговаривала с пустым при страже, - она перегнулась через стол и взяла меня за запястье. Пальцы у неё были сухие и сильные. - Год назад я отослала писаря и не предупредила его ни словом. Я была трусиха, и я расплачиваюсь этим каждую ночь, когда мне снятся документы, которых я не выдала. Второго раза мне не дано. Тебе тоже, если ты сейчас же...

Она не договорила. За дверью послышались шаги - двойные, приставские, - и Мелания Онисимовна разжала пальцы, подняла штору и заговорила о чем-то о воске, громко и скучно. В дверь постучали: думский пристав принёс опись изъятых за квартал.

Пристав был сухой человек с бумажным лицом: такое лицо, кажется, если его намочить, на нём проступят графы. Он поклонился ровно настолько, насколько положено кланяться старшей хранительнице, положил на стол опись, придвинул её пальцем и сказал:

- К пятнице, Марья Онисимовна.

- Мелания, - сказала она.

- К пятнице, - согласился он без всякого выражения.

Бумаг он не выпускал из рук ни на секунду: опись, копия описи, свод копий. Я потом спрашивала себя, что держит в руках человек, который приходит в Архив, где бумаги - стены, пол и воздух. И поняла: он держит бумагу, как держат повод. Все в этой комнате - и я, и Мелания Онисимовна, и восковые кольца на столе - были привязаны к этой описи, и пристав чувствовал себя здесь кучером.

Пока он стоял в дверях, я посмотрела поверх его плеча на опись. Столбец имён, даты. Против строки «Кожухов Радим» - отметка: «гильза вскрыта, содержимое проверяется». Проверяется. Уже год.

Когда пристав ушёл, Мелания Онисимовна долго стояла у окна, потом сказала, не оборачиваясь:

- Слушай меня, глупая девочка. У них есть место. Полка без полки. В западном хранилище, за стеллажом с приходными книгами, там ходовая доска. Туда складывают то, о чём думе лучше не помнить. Если тебе дорог твой запах чая и голос твоей матери, живи дальше и не подходи к этой доске. Я старая, мне терять нечего, у меня всё уже вынуто.

- А если мне не всё равно? - спросила я.

Она повернулась. У неё были очень усталые, очень серые глаза.

- Тогда, - сказала она, - прежде чем вписывать хоть одну букву, приди и покажи мне этот свиток. Я хочу на него посмотреть. Гильзу Кожухова я проверила этим утром. В гильзе - пусто. Свиток из неё вынули. И я в этом Архиве не выносила.

Мы посмотрели друг на друга. Значит, свиток, который лежал у меня под кушаком, тёплый и живой, - кто-то вынес из хранилища и подбросил ко мне в ящик приёма. Кто-то, кто умеет ходить незамеченным даже там, где стоят приставы.

- Значит, у нас в городе завёлся вор, - сказала я.

- У нас в городе, - сказала Мелания Онисимовна, - тридцать лет завелось нечто пострашнее вора. А свиток... свиток меня пугает меньше всего. Иди работай. И вот ещё что. - Она села за стол и снова взялась за перо, но написала одно слово и замерла. - Если решусь - сделай это до 26-го. В Молчальный день не вписывают. В этот день город глухой.

Глава 6. Первая буква

Три дня я не спала и думала. Днём вписывала новорождённых, отпускала выписки, отвечала на расспросы о свечах - у нас в Архиве полдня уходит на то, чтобы объяснить людям, что воск не покупают у хранителей. Ночью сидела с Радимом в сарае с лесами, и мы составляли список: что нужно, в каком порядке, какие имена идут первыми.

- Первым вписываешь меня, - говорил Радим. - Потом, когда я снова стану видимым, я сам дожму думу. Списки у меня сохранены, свидетели есть.

- Тебя вписывать самой больнее всего, - сказала я. - Имя полное: Радим Кожухов. Восемь букв.