Булочка в белом халате для майора Медведя

В конце концов, доедаю мороженое, выключаю телевизор и заваливаюсь спать. Но даже во сне он не оставляет меня в покое: снится, будто мы снова стоим лицом к лицу, он что‑то говорит, я отвечаю, а потом… Потом все сливается в какой‑то вихрь эмоций, прикосновений, взглядов, поцелуев и объятий.

Я просыпаюсь посреди ночи в поту, с бешено бьющимся сердцем.

– Маша, – шепчу в темноту, – соберись. Это просто усталость. Просто стресс. Майор Буров – не принц из сказки. Он – трудный пациент, который тебя бесит. И точка.

***

Снова ночное дежурство. Проверяю пациентов, разбираю отчетность, отвечаю на звонки. Все как обычно. Но с каждым шагом к палате номер семь внутри все сильнее сжимается какой‑то узел. Боюсь заглянуть внутрь. Боюсь увидеть его – и в то же время безумно хочу.

Осторожно приоткрываю дверь. В палате царит тишина, и слышно лишь, как за окном ухает сова. Буров спит. Повязка на голове аккуратно закреплена, дыхание ровное, лицо расслаблено – и от этого он выглядит совсем другим. Не грозным майором, а просто мужчиной. Усталым, израненным, уязвимым.

Я мнусь на пороге, потом все же захожу – тихо, стараясь не разбудить. Подхожу ближе, осматриваю повязку, проверяю температуру. Все в норме. Но вместо того, чтобы уйти, я вдруг замираю возле кровати и залипаю взглядом на нем.

Мужественное лицо: выступающие скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, темные ресницы, контрастирующие с загорелой кожей. Широкие плечи, мощные руки – даже сейчас, когда он спит, в нем чувствуется скрытая сила.

И я ловлю себя на мысли: каково это – быть женщиной такого мужчины? Чувствовать его объятия, слышать этот низкий голос, обращенный не с раздражением, а с нежностью…

Но я тут же осаживаю себя.

Булочкина, очнись! Ты не какая‑то там модель с обложки. У него наверняка отбоя нет от красоток – стройных, ухоженных, уверенных в себе. А ты… обычный врач. С лишними килограммами, мешками под глазами и вечной усталостью. И этот гад тебя просто не переваривает.

Вздохнув, я отворачиваюсь. Сердце почему‑то болит. Еще раз бросаю взгляд на Бурова – он слегка шевелит губами, будто что‑то бормочет во сне, – и тихо выхожу из палаты.

Иду в комнату отдыха, падаю на диван и накрываюсь пледом. Глаза закрываются сами собой.

«Все, – думаю, проваливаясь в сон. – Завтра новый день. И хватит думать о нем».

Но где‑то в глубине души понимаю: это у меня вряд ли получится.

Просыпаюсь я резко, будто меня включили. Но не успеваю толком прийти в себя, как дверь распахивается и в комнату влетает Наташа. Лицо у нее встревоженное.

– Маша, вставай! – она трясет меня за плечо. – Буров разбушевался! У него приступ ПТСР, разнес всю палату, санитары не справляются!

– Что?! – я вскакиваю на ноги, сон как рукой сняло.

– То! – Наташа охает, хватается за голову. – Он там все крушит! И орет что‑то про засаду и диверсантов!

– Поняла, – я уже на ходу застегиваю халат. – Иду.

– Ты что, серьезно? – подруга бежит следом. – Ты либо настолько бесстрашная, либо просто чокнутая!

– Второе, – бросаю через плечо, ускоряя шаг. – Но кто‑то же должен его успокоить.

Мы мчимся по коридору к палате номер семь. Где‑то внутри бурлит смесь страха и решимости. «Ладно, Медведь, – думаю я. – Посмотрим, кто кого на этот раз».

Глава 6

Я бегу по коридору, и с каждым шагом грохот из палаты номер семь становится все громче. Сердце колотится, как бешеное, ладони потеют. Даже издалека слышно, как Буров буянит – рычит, что‑то рушит с грохотом, орет невнятные команды.

Наташа семенит рядом, хватается за мой рукав:

– Маша, может, подождем подкрепление? Или хотя бы главврача? Он же тебя…

– …не тронет, – обрываю я на ходу. – К тому же в таком состоянии он сам себе навредит. Надо приводить его в чувство.

Распахиваю дверь – и замираю на пороге, увидев натуральный разгром, будто тут армия прошлась: перевернутая тумбочка, сорванная с креплений лампа, разбросанные по полу бинты и ампулы. Санитары жмутся по углам, стараясь не попасть под горячую руку. А в центре – Буров. Выглядит неважно: лицо искажено, глаза дикие, волосы всклокочены, рубашка на груди порвана. Словно раненый, разбушевавшийся медведь, загнанный в угол.

Он рычит что‑то про засаду, делает резкий выпад в сторону одного из санитаров. Тот отскакивает, чуть не падает.

– Так, – я хлопаю в ладоши, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Внимание! Санитары, ко мне! Хватать майора и держать крепко хотя бы пару секунд. Выполнять!

Мужчины переглядываются, но все же решаются подойти. Втроем наваливаются на Михаила, прижимают к стене. Он рычит, дергается, но они держат крепко.

Мне страшно. По‑настоящему страшно. Но я сжимаю кулаки, делаю глубокий вдох и подхожу вплотную. Смотрю в его дикие глаза – и вдруг понимаю: надо сделать что‑то неожиданное. Что‑то, что выбьет его из этого состояния.

Не раздумывая больше, я резко подаюсь вперед и крепко целую его в губы.

Буров замирает. На секунду весь мир будто останавливается. Санитары тоже цепенеют, выпучивают глаза. А потом… он вдруг отбрасывает их от себя одним движением, но не бросается дальше крушить палату. Вместо этого отвечает на мой поцелуй.

Его губы горячие, жесткие, но в этом движении вдруг проскальзывает что‑то отчаянное, почти беспомощное. Я на мгновение теряюсь, чувствую, как внутри все переворачивается. Но тут же беру себя в руки: пока он отвлечен, быстро достаю из кармана заранее приготовленный шприц и делаю укол в плечо – ловко, почти незаметно.

Майор отрывается от меня, смотрит удивленно‑обиженно. В глазах мелькает растерянность, его веки тяжелеют, он обмякает и падает. Санитары вовремя подхватывают его и аккуратно укладывают на кровать.

– Ну ты даешь, Булочкина, – раздается от двери восхищенно‑насмешливый голос Наташи. Она стоит, уперев руки в бока, и качает головой. – А говорила, что он тебе не нравится.

Я краснею до корней волос, поправляю халат, стараясь выглядеть невозмутимой:

– Это… медицинская тактика. Экстренное вмешательство.

– Ага, – кивает Наташа с ухмылкой. – Целуют пациентов исключительно в терапевтических целях. Я поняла, поняла.

– Помолчи, – бурчу я, проверяя пульс Михаила. – Лучше помоги привести палату в порядок. И вызови дежурного психиатра – пусть посмотрит его, когда проснется.

Санитары переглядываются, перешептываются. Один из них тихонько говорит другому:

– Видал, как она его? Вот это да…

– Тихо! – шикаю я. – Никаких сплетен. Это был нестандартный метод купирования приступа. Запомнили?

– Так точно, доктор, – санитары вытягиваются по струнке, но в глазах у обоих – откровенное восхищение пополам с изумлением.

Наташа подходит ближе, шепчет мне на ухо:

– Признайся, Булочкина. Ты же сама чуть не растаяла, когда он тебя обнял.

– Ничего я не… – я замолкаю, закусываю губу. Вспоминаю его губы, его руки, этот короткий миг, когда все внутри перевернулось. – Ладно, может, чуть‑чуть. Но это ничего не значит! Он – пациент. Точка.

– Как скажешь, – подруга подмигивает. – Но я‑то все видела. И запомнила. Маша и Медведь, ой не могу…

Она хохочет, а я, сердито поджав губы, украдкой кошусь на бесчувственного Михаила. В голове сумбур: с одной стороны – облегчение, что удалось его успокоить; с другой – странное, волнующее послевкусие от того поцелуя.

«Так, Булочкина, – мысленно одергиваю себя. – Соберись. У тебя работа. Пациент в стабильном состоянии, палата разгромлена, а впереди еще целая ночь дежурства. О чувствах будешь думать потом. Ох, черт, и как теперь вообще смотреть ему в глаза?»