Медведь на службе его императорского величества

Маша Волхонская

Медведь на службе его императорского величества

Гвардия

Федор тяжело поднялся на задние лапы в липком, дрожащем мареве Сытного рынка. Над ним вились мухи. Он неуклюже переминался под фальшивый, надрывный мотив «Камаринской», который хрипло выводила старая цыганка Злата, оседлав перевернутое ведро.

Окружившая их толпа таращилась и гоготала, бросая в засаленную кепку медные пятаки.

Люди расступились, пропуская вперед хорошо одетую пару. Федор взрычал громче в такт музыке, скалясь на чужаков. Женщина в светлом платье с интересом смотрела представление и что-то тихо говорила сопровождающему ее мужчине в шляпе-котелке.

«У этих денег вдосталь, — думал зверь, выплясывая на задних лапах. — Отвалят много. Авось сегодня и мясной требухи перепадет».

И правда: мужчина сунул руку во внутренний карман и вытащил золотой червонец. Монета ослепительно блеснула полированным боком на скупом летнем солнце. Цыганка оборвала песню и, как завороженная, потянулась к деньгам. Но мужчина бросил червонец прямо в медвежьи лапы. Урони он монету — ищи-свищи потом, не найдешь. Федор изловчился и поймал тяжелый кругляш неуклюжими пальцами, тут же прижав его к грязной груди.

Незнакомец бесстрашно шагнул к нему вплотную, отстегивая от ошейника тяжелую цепь, глубоко впившуюся в медвежью шею.

— Твои способности нужны Империи, — сказал он низким, лишенным эмоций голосом. — Будешь служить в гвардии.

Федору показалось, что он ослышался. Может, он спит? Или это западня?

— Я его забираю, — бросил мужчина цыганке. Та бухнулась перед ним на колени и заголосила на одной ноте, причитая об украденном кормильце. Мужчина кинул ей горсть золотых монет. Они со звоном покатились по горячей пыли. Цыганка, не вставая с колен, поползла за ними следом, мгновенно забыв о медведе.

***

Первым делом его спровадили в гарнизонную баню на заднем дворе. От густого пара, пахнущего дегтярным мылом и распаренным веником, перехватило дыхание.

— Оборачивайся человеком! — приказал ему благодетель, граф Шеншин, стаскивая с себя перчатки.

Федор послушался. Кости заныли почти забытой сладкой мукой, суставы захрустели, выворачиваясь под неестественным углом. На широкой дубовой лавке вместо огромного косматого зверя остался сидеть тощий, бледный юноша лет пятнадцати-шестнадцати. Его выпирающие ребра и острые ключицы покрывала гусиная кожа, а руки-ветки были испещрены черной коростой старых мозолей от хождения на четырех лапах.

— Говорить не разучился? — Граф протянул ему жесткую, еще сырую после прачечной солдатскую рубаху.

— Н-нет, — хрипло выдохнул Федор, сам пугаясь своего изменившегося голоса.

Поселили его в солдатской казарме Измайловского полка. Здесь было сыро, душно и пахло прелыми портянками и дешевым табаком. У него была своя койка — узкая, со скрипучей панцирной сеткой. Накрываться приходилось тонким колючим суконным одеялом. Под голову полагался туго набитый соломой валик. Но после ночей на улице, проведенных в куче гниющей соломы, эта койка казалась Федору верхом удобства.

Его сразу поставили на полное гвардейское довольствие. Рядовой Мишунин сметал двойную порцию пшенной каши с салом быстрее, чем кашевар успевал ее зачерпнуть. Федору отчаянно хотелось впиться в еду зубами, зарычать над миской, отпихивая соседей локтями, как он делал это годами. Но вокруг мерно стучали ложки о жестяные плошки, и ему приходилось носить человеческую маску: держать спину прямо и глотать обжигающее варево размеренно, пусть и давясь от жадности. За две недели пребывания в гвардии он набрал веса больше половины своей прежней массы; грубое сукно казенной формы уже жалобно трещало на плечах, а сапоги стали безнадежно тесны.

Подъем били в шесть утра. Резкий сигнал горниста эхом отскакивал от сырых стен, выдергивая тело из тяжелого забытья. За минуту нужно было вскочить, намотать влажные от пота портянки, потом сапоги и встать в строй. Утренняя поверка проходила во внутреннем дворе. Капитан Елагин лично осматривал каждую пуговицу и бляху ремня.

— Рядовой Мишунин! Почему щетина на лице напоминает кабаний загривок? Вы позорите гвардию! Два часа строевой подготовки!

Строевая стала для Федора главной мукой. Его медвежья косолапость никак не желала укладываться в рамки парадного шага. Левое плечо вечно заваливалось вперед, ступни смотрели внутрь. Когда полк чеканил шаг по брусчатке Невского проспекта, отсекая гулкое «ать-два», ноги Федора жили своей жизнью, пытаясь поймать привычный четвероногий ритм. Соседи по шеренге незаметно толкали его локтем в бок или наступали на ногу, задавая правильный темп, пока фельдфебель не видел этого вопиющего нарушения строя.

После муштры наступало время теории. Их отводили в душный класс с закрашенными белой краской окнами, где они изучали устав и топографию.

Настоящая служба начиналась ночью. Они патрулировали раскаленные за день улицы.

По воскресеньям им давали личное время и скромное жалованье. Серебряные полтины оттягивали карман гимнастерки непривычной тяжестью. Федор спускался в мелочную лавку на Литейном. Долго мялся у прилавка, разглядывая невиданные товары, шумно втягивал носом запах дешевого ядрового мыла и канифоли. И всегда покупал одно и то же: печатный пряник-медальон с двуглавым орлом. Он съедал его медленно, крошечными кусочками, сидя на широком подоконнике в пустой умывальне, пока рота была на службе.

В эти минуты одиночества он почти верил, что грязь Сытного рынка приснилась ему в дурном угаре.

Два наследника

Напарником Фёдора в этот душный вечер был ефрейтор Ероха — юркий, болтливый рязанский парень.

— Слышь, Федя, а правда, что ты медведем можешь оборачиваешься? — спросил он, когда они уже наворачивали второй круг вдоль Миллионной.

— Правда, — ответил Фёдор.

— А чего ж не перекидываешься никогда?

— Одежу казенную попорчу, — буркнул он.

Тишину прорезал крик и тут же оборвался хриплым бульканьем. Звук шел прямо из-под Прачечного моста, соединявшего дворцовый сад с городом.

Ероха замер на полушаге. Фёдор сорвался с места.

Он перемахнул через гранитный парапет и приземлился у кромки канала, взметнув брызги.

Под мостом двое городовых пытались скрутить высокого, грязного, заросшего мужика. Третий лежал лицом в жухлой от зноя траве, не подавая признаков жизни.

Бандит держал четвертого одной рукой за горло, приподняв над землей. Ноги парня беспомощно болтались.

— Пусти его, — выдохнул Фёдор, хватая бандита за плечо.

Тот обернулся и швырнул парня в городовых, сбивая их с ног.

Удар пудового кулака пришелся Фёдору точно в челюсть. Голова мотнулась, в ушах зазвенело, но он устоял на ногах.

Мужик удивленно моргнул. Фёдор нагнулся, обхватывая его поперек туловища. По спине полоснуло острой болью — лезвие бандитского ножа вспороло сукно. Пахнуло кровью.

Зверь взял верх. Кости затрещали, выворачиваясь в суставах. Сукно гимнастерки лопнуло с сухим треском.

Ефрейтор Ероха, оставшийся наверху, на парапете, истово перекрестился.

На мостовой стоял огромный бурый медведь. Теперь налетчик в его лапах выглядел жалко.

Фёдор повалил его на раскаленные камни.

Городовые тут же навалились сверху, прилаживая кандалы.

***

Пребывание Федора в лазарете было лишь формальностью: рана от удара ножом на спине уже затянулась, оставив после себя лишь саднящий зуд. Сонное течение больничных будней оборвал рассерженный молодой офицер, влетевший в палату.

Дверь гулко ударилась о стену.

— Оборачиваться медведем — это сила рода Волониных! Родовой дар должен был перейти ко мне по праву первородства, а вместо этого он достался ублюдку! Ты украл мою судьбу!

— Я ничего не крал, ваше сиятельство, — недоуменно пророкотал Федор. — Оно само во мне поселилось…

— Замолчи! — взвизгнул Алексей, хватаясь за голову. — Твое появление — позор для меня. Убирайся из гвардии! Чтобы духу твоего в полку не было!

Дверь в палату снова отворилась, впуская графа Шеншина.

— Оставьте его, князь, — прозвучал его бесстрастный голос, заполняя тесную комнату. — Мальчик ни при чем. Это арифметика крови. Магию перевертышей наследуют лишь дети от истинной пары. Так уж повелел бог, что истинной парой вашего батюшки оказалась… Как звали вашу матушку, Федор?

— Авдотья, — пробасил он. — Из крепостных мы…

Алексей побледнел.

— На моей матери князь Волонин женился по высочайшему велению императора! Сила рода должна принадлежать мне! — процедил он сквозь зубы.

Граф устало вздохнул, снял перчатку и положил узкую ладонь на плечо Алексея.

— Императору больше нет дела до того, чья именно кровь течет в наших жилах, друг мой. Сегодня утром он подписал указ: титул магического рода может принять лишь самый сильный маг этого рода. Вне зависимости от пола. Вне зависимости от происхождения. Теперь многое изменится…

Лицо Алексея пошло багровыми пятнами. Он сделал неверный шаг назад, опершись рукой о железную спинку соседней койки. Взгляд его метнулся от спокойного, почти сонного лица незаконного княжича к непроницаемому лицу графа.

— Нет, — прошептал Алексей. — Это не может быть правдой.

— Может. Наследницей престола назначена великая княжна Татьяна.

Алексей рванул ворот летней парусиновой гимнастерки и шагнул к двери, будто не видя ничего перед собой.

— Не бывать этому, — беззвучно шептали его губы.

***

Офицерские апартаменты размещались этажом выше солдатских казарм, куда вел отдельный коридор. Казалось, Федору больше не суждено было пересекаться с Алексеем Волониным, однако он вновь столкнулся с ним лицом к лицу в полутемном переходе.

— Ты так и не внял моему предупреждению! — возмутился единокровный брат, заступив ему дорогу.

Федор замер навытяжку, как и полагается стоять солдату перед офицером, и молчал.

— Убирайся вон из гвардии! Не место тебе здесь! — прошипел Алексей.

— Никак нет, — твердо ответил Федор. Он больше не хотел оказаться на улице.

Алексей ушел, толкнув его плечом.

Едва переступив порог казармы, Федор уловил чужой, резкий запах, исходивший от его койки.

Стараясь не привлекать внимания, он сунул руку под парусиновый матрас и тут же наткнулся на холодный металлический предмет. Он даже не сомневался, что этот подарочек — от Алексея, поэтому немедля спрятал тяжесть за пазуху и поспешил в умывальную.

Там, широко распахнув рассохшуюся створку окна, метнул находку в темноту двора, вложив в бросок всю силу.Вернувшись, он увидел, что весь их взвод уже выстроился в шеренгу перед командованием. Федор молча занял свое место в строю.

Искали украденное имущество князя Волонина.

Два офицера остановились близ ряда солдат, их взгляды то и дело цеплялись за Федора. Пятеро рядовых тем временем принялись осматривать койки, перетряхивая казарму.

Однако, несмотря на их старательность, ничего не было найдено.

Тогда Алексей, приблизившись, решительно сбросил матрас с кровати Федора, обнажив голую металлическую сетку. Он пару секунд смотрел на то место, куда накануне положил собственный серебряный портсигар.

— Тут ничего нет! — громко возвестил второй из присутствующих офицеров.

— Вижу! — раздраженно вскричал Алексей.

— Леша, ты, безусловно, мой ближайший приятель, но травить человека, и так необласканного судьбой… право слово, это низко!

Развернувшись, Волонин вылетел из казармы, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Союз яда и клыка

Федор стоял на карауле у неприметной боковой двери, ведущей во флигель архива.

Ветер донес знакомый запах: от Алексея всегда тянуло чем-то сладковато-ядовитым. От мужчины, шагавшего рядом, пахло дорогим табаком.

Федор вжался в гранит парапета, сливаясь с ночной тенью. Его медвежья суть, обычно дремлющая, заворочалась глухой, тяжелой тревогой. Что Волонин удумал на этот раз?

Их шаги стихли в десяти шагах. Федор обратился в слух.

— Это он? Медведь? — Голос, принадлежавший незнакомому щеголю, был низким, с легкой хрипотцой заядлого курильщика. В нем не было ни удивления, ни брезгливости. Только сухой, профессиональный интерес.

— Все верно. Нюх у него звериный, силен, как черт. Он сможет помочь вашей беде.

— Силен — это хорошо, — протянул незнакомец. — Но надежен ли? Пономаревы платят золотом, Алексей Петрович. Если он проговорится о том, что видел...

— Я надеюсь, что он не вернется, Никита Филимонович, — усмехнулся Алексей. — Он должен исчезнуть, вернув родовую силу законному владельцу. Это и есть та просьба, о которой я говорил...

Щеголь замолчал. Это была та самая пауза, когда люди договариваются о цене чужой жизни.

Незнакомец шагнул чуть вперед, выходя из тени под тусклый свет газового фонаря. Волосы, ресницы и брови его были неестественно светлыми, почти белыми. Они резко выделялись на фоне смуглой, обветренной кожи. Он медленно, не таясь, окинул фигуру Федора оценивающим взглядом. Так мясник смотрит на тушу.

— Я согласен, — сказал он.

Алексей едва заметно кивнул.

— Выдвигаемся завтра.

Они разошлись беззвучно. Незнакомец растворился в белой ночи, а Алексей, проходя мимо поста, на секунду задержался. Его взгляд мазнул по фигуре Федора — быстрый, оценивающий, словно примеряющийся, куда лучше ударить.

***

Вызов в штаб передал молчаливый унтер-офицер внутренней жандармерии. Федора провели в малый кабинет полкового командира, где за столом сидел полковник из Главного штаба.

У холодного камина стоял Алексей Волонин. От одного его вида у Федора свело внутренности.

— Вольно, Мишунин, — полковник поднял глаза от бумаг. — Вы отправляетесь в командировку под командованием капитана Волонина. Подкаменная Тунгуска. Поиски пропавшей княжны Пономаревой.

На стол легли бумаги.

Взгляд Федора впился в литер первого класса до Иркутска. Билет был выписан на имя «Федора Мишунина, личного помощника капитана Волонина».

Ловушка. Официальные бумаги, отправляющие его на край света в компании смертельного врага. Отказаться он не мог. Приказы Главного штаба не обсуждают.

Федор сжал челюсти так, что свело жевательные мышцы.

— Вопросы? — спросил полковник.

Федор посмотрел на единокровного брата. Лицо Алексея было спокойным, но в позе читалось едва заметное напряжение.

Что ж, если ему суждено погибнуть — он продаст свою жизнь дорого.

— Никак нет, — голос Федора прозвучал ровно. — Разрешите приступать?