The devil's side: ТОМ I

Бэн чувствовал, как его сердце бьётся в чужой руке — в последний раз. Чувствовал, как кровь толчками вытекает из разорванных сосудов. Чувствовал, как жизнь покидает его тело — капля за каплей, удар за ударом.

А потом Мистит вырвал сердце. Просто взял и вырвал — с влажным, чавкающим звуком, — и поднёс к глазам, разглядывая, как ювелир разглядывает драгоценный камень. Оно всё ещё билось — слабо, нерегулярно, — и с каждым сокращением из него вытекали остатки крови.

— Хорошее сердце, — сказал Мистит задумчиво. — Сильное. Жаль, что человеческое.

Он отбросил его в сторону — сердце с глухим стуком упало на каменный пол и затихло, — а потом извлёк из складок своего плаща нечто иное. Это было... другое сердце? Или то, что у демонов заменяет сердце? Оно было чёрным, пульсирующим, и от него исходил дым — густой, маслянистый, с запахом серы и горелой плоти. Оно не билось, а скорее вибрировало, издавая низкий, утробный гул, от которого у Бэна заложило уши.

Мистит вложил его в грудную клетку Бэна — аккуратно, почти нежно, — и придержал пальцами, пока оно приживлялось. Бэн почувствовал, как что-то внутри него дёрнулось, запульсировало, забилось в новом, чуждом ритме. Чёрные вены, вздувшиеся на его коже, запульсировали в такт этому биению. Боль — на секунду отступившая, — вернулась с новой силой.

— Сейчас станет лучше, — пообещал Мистит. — Гораздо лучше.

Он достал иглу — длинную, изогнутую, с грубой чёрной нитью, — и начал зашивать рану. Стежок за стежком. Медленно, аккуратно, не обращая внимания на крики Бэна. Кожа стягивалась, морщилась, но держалась. Нить была грубой, колючей, и каждое прикосновение иглы отдавалось в теле новой вспышкой боли.

— Теперь ты стал лучше, — произнёс Мистит, закончив работу и отступив на шаг, чтобы полюбоваться своим творением. — Забудь себя. Подчинись мне. Вот твоя награда, о которой я тебе говорил, мальчик.

Бэн хотел что-то сказать — возразить, проклясть, просто закричать, — но не мог. Его голос пропал. Тело не слушалось. Он только хрипел, глядя в красные, торжествующие глаза своего мучителя.

А потом всё исчезло.

Он очнулся на берегу. Солнце — яркое, слепящее, — било прямо в глаза. Ветер, пахнущий солью и водорослями, трепал его мокрые, слипшиеся волосы. Бэн лежал на песке — мокрый, дрожащий, — и не мог понять, где он и что произошло. Грудь горела — там, где прошёлся скальпель Мистита, — и эта боль была единственным доказательством того, что кошмар был реальностью.

Он сел — с трудом, превозмогая слабость, — и осмотрел себя. Пальто не было. Футболки не было. Он был обнажён по пояс, и на его груди, с левой стороны, красовался свежий, ещё кровоточащий шрам — грубый, неровный, стянутый чёрной нитью. На запястьях — следы от цепей, кровавые, воспалённые. Вены на руках были чёрными — не синими, не голубыми, а именно чёрными, — и они пульсировали под кожей, как живые существа.

Он кое-как поднялся на ноги. Его качало. Голова кружилась. Перед глазами всё плыло. Он не знал, где находится. Не знал, сколько времени прошло. Не знал, что с ним сделали. Но инстинкт — древний, животный, — гнал его вперёд. Домой. Нужно было добраться до дома.

Путь занял около получаса. Он брёл по улицам Эвилля — шатаясь, как пьяный, — и прохожие шарахались от него. Ещё бы: молодой парень, босой, полуголый, с кровавым шрамом на груди и чёрными венами, пульсирующими под кожей. Он был похож на выходца с того света. И, в сущности, он им и был.

Квартира встретила его всё тем же запахом перегара, плесени и запустения. Бэн ввалился внутрь, захлопнул дверь, прислонился к стене и сполз вниз, на пол. Сердце — новое, чужое, демоническое — колотилось в груди, как бешеное. Чёрные вены набухли, запульсировали быстрее, и Бэн почувствовал, как по телу разливается жар — нестерпимый, обжигающий, будто его изнутри пожирало пламя.

Он закричал. Это был крик, полный боли — не только физической, но и душевной, — боли от осознания того, что с ним произошло. Он уже не был человеком. Он был чем-то иным. Чем-то, чему он не знал названия.

Судороги пронзили его тело. Мышцы свело так, что он выгнулся дугой, ударившись затылком об пол. Кожа начала меняться — из обычной, человеческой, она становилась белой, как снег, как алебастр, как кожа покойника. Волосы — длинные, светлые, с выбритыми висками — темнели на глазах, от корней до кончиков, становясь чёрными, как смола. Черты лица заострялись: скулы выступили сильнее, челюсть стала шире, глаза запали глубже. Тело наливалось силой — мышцы, о существовании которых Бэн даже не подозревал, проступали под кожей, становились твёрже, крепче, рельефнее.

А потом боль ушла. Так же внезапно, как и началась. И на её место пришло наслаждение — странное, почти наркотическое, разливавшееся по телу волнами тепла и эйфории. Бэн лежал на грязном полу своей квартиры и смеялся — тихо, безумно, не в силах остановиться. Он чувствовал себя... прекрасно. Впервые за долгое время — по-настоящему прекрасно.

Он поднялся — легко, без усилий, будто тело ничего не весило, — и прошёл в ванную. В зеркале над раковиной (том самом, которое он разбил неделю назад, — теперь оно висело, склеенное скотчем, и отражало мир кривыми, искажёнными кусками) он увидел себя. Нового себя. Чужого.

Кожа — бледная, как у покойника. Глаза — чёрные, бездонные, как сама бездна, и в их центре, вместо зрачков, горели белые, пылающие огни. Они светились в полумраке ванной, и от этого света Бэну стало не по себе. Волосы — чёрные, иссиня-чёрные, — спадали на плечи. Лицо — его и не его одновременно — выглядело старше, жёстче, мужественнее. Скулы — острые, резко очерченные. Челюсть — квадратная, тяжёлая. Губы — бледные, почти белые, плотно сжатые. На лбу — тонкий, едва заметный шрам, оставленный кружкой Элизы.

Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя.

В кладовке он нашёл топор. Обычный, хозяйственный топор — старый, с потрескавшейся деревянной ручкой и ржавым лезвием. Он взял его в руки — просто чтобы ощутить тяжесть, просто чтобы занять чем-то трясущиеся пальцы. И топор начал меняться.

Деревянная ручка стала длиннее, темнее. На ней проступил выкованный череп без нижней челюсти — детальный, пугающе реалистичный, с пустыми глазницами, в которых, казалось, горел адский огонь. Само лезвие вытянулось, заострилось, и на его краях появились дополнительные колья — острые, как бритва. Топор перестал быть топором. Он превратился в нечто иное — в оружие, достойное палача.

Бэн смотрел на него, как заворожённый. Он чувствовал исходящую от оружия силу — тёмную, древнюю, голодную. Оружие хотело крови. И Бэн — или тот, кто теперь жил внутри него, — был готов ему это дать.

В дверь забарабанили. Громко, настойчиво, требовательно. Бэн не сразу понял, кто это может быть. А потом вспомнил: кредит. Микрозайм. Те самые двести евро, которые он брал месяц назад на выпивку. Те самые деньги, которые он не вернул.

— Когда долг отдашь, тварь?! — раздался грубый голос за дверью. — Открывай! Мы знаем, что ты там!

Бэн медленно, почти лениво, обернулся. Его лицо — новое, чужое, с чёрными глазами и белыми зрачками, — не выражало ни страха, ни злости. Только холодное, отстранённое любопытство. Как у кота, который увидел мышь и размышляет, стоит ли тратить на неё силы.

Он открыл дверь. На пороге стояли двое — крепкие, плечистые, в одинаковых чёрных футболках, обтягивавших их мускулистые торсы, и чёрных бриджах. Оба выглядели как типичные вышибалы — бугрящиеся бицепсы, бритые затылки, наколотые на пальцах буквы. Один — повыше, с бычьей шеей и перебитым носом, — шагнул вперёд и замер, увидев Бэна.

— Бэнджамин Лиин? — спросил он, и его голос дрогнул. Страх — животный, инстинктивный — промелькнул в его глазах. Потому что перед ним стоял уже не тот жалкий, пьяный доходяга, которому они обычно выбивали долги. Перед ним стояло нечто иное.

— Не отгадал, мразь, — произнёс Бэн. Или это был уже не Бэн? Голос — низкий, рокочущий, полный древней, нечеловеческой ярости, — исходил из его горла, но он не узнавал его. — Моё имя — Одиам. И вы меня на сей раз не убьёте.

Коллекторы даже не успели вскрикнуть.

Топор взлетел в воздух — новый, дьявольский, с черепом на рукояти и острыми кольями на лезвии, — и обрушился на первого мужчину. Лезвие вошло в плечо, рассекло ключицу, пробило грудную клетку. Кровь — густая, тёмная, почти чёрная в этом полумраке, — хлынула фонтаном, заливая стены, пол, лицо Бэна. Коллектор даже не закричал — он умер мгновенно, с выражением неописуемого ужаса, застывшим в остекленевших глазах.

Второй попытался бежать. Он рванулся к двери, но Бэн — Одиам — был быстрее. Топор описал широкую дугу и с тошнотворным хрустом врубился в спину беглеца. Мужчина рухнул на колени, захлёбываясь кровью. Бэн подошёл, выдернул топор и снова ударил — на этот раз по голове. Череп лопнул, как переспелый арбуз, разбрызгивая во все стороны осколки костей и серое, студенистое мозговое вещество.

Через минуту всё было кончено. Два трупа лежали на полу квартиры — изуродованные, растерзанные, залитые кровью. Стены, мебель, даже потолок — всё было в крови. Бэн стоял посреди этого кошмара, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они были красными — не от крови, хотя крови на них хватало, — а от удовольствия. От эйфории. От пьянящего, всепоглощающего чувства власти и силы, которое он никогда раньше не испытывал.

Он поднял бутылку виски — чудом уцелевшую в этом погроме, — и допил остатки. Потом вылил остальной алкоголь на пол — на трупы, на мебель, на стены. Чиркнул спичкой. Бросил. Пламя вспыхнуло мгновенно — жадное, всепожирающее, — и через минуту вся квартира была объята огнём.

Бэн взял пальто, накинул на плечи. Топор закрепил на ремне. Натянул перчатки — старые, кожаные, без пальцев. И прыгнул в окно.

Он летел вниз, рассекая воздух, и чувствовал себя свободным. По-настоящему свободным — впервые за всю свою жизнь. Никакой боли. Никакого страха. Никакой усталости. Только сила — невероятная, опьяняющая сила, — бурлившая в каждой клеточке его тела.

Он приземлился на ноги — легко, без единой царапины, хотя прыгал с четвёртого этажа. Посмотрел на свои руки. На бледную, мертвецки-белую кожу. На чёрные вены, которые больше не пульсировали, но всё ещё были видны под кожей, как реки на карте.

— Пакертон, — раздался в его голове голос. Низкий, рокочущий, чужой. — Мы должны убить Пакертона.

Бэн замер. Кто это сказал? Он огляделся по сторонам — никого. Переулок был пуст. Только мусорные баки, ржавый велосипед, прикованный к фонарному столбу, и вывеска какого-то круглосуточного магазина, мерцавшая в темноте.

— Кто здесь? — спросил он вслух.

— Я здесь, — ответил голос. — В твоей голове. Привыкай. Мы теперь надолго вместе.

— Кто ты?

— Одиам. Бывший полководец армии Хэры. И, похоже, твой новый сосед.

Бэн схватился за голову. Голос звучал внутри — не снаружи, не через уши, а прямо в мозгу, — и от этого ощущения ему стало не по себе.

— Я сошёл с ума, — прошептал он. — Я окончательно спятил.

— Не льсти себе. Если бы ты сошёл с ума, тебе было бы легче. А так — добро пожаловать в реальность.

Бэн глубоко вздохнул — воздух пах гарью от горящей квартиры, — и попытался взять себя в руки. Ладно. Голос в голове. Демонический топор. Чёрные глаза. Он — одержимый. С этим можно смириться.

— Кто такой Пакертон? — спросил он.

— Ты знаешь, кто такой Пакертон. Майлз Пакертон. Тот, кто убил твою сестру. Тот, кто разрушил твою жизнь. Тот, в ком сидит демон. Я чувствую его. Это Проварикатор. Лорд Проварикатор. Мастер лжи и лицемерия. Старый знакомый.

Бэн сжал кулаки. Проварикатор. Лорд. Значит, он не ошибался. Майлз действительно не был человеком. Всё это время он скрывался под личиной полицейского, притворялся добропорядочным гражданином, а сам...

— Мы убьём его, — сказал Бэн. — Сегодня же.

— Вот это деловой подход, — в голосе Одиама послышалось что-то похожее на одобрение. — Мне нравится. Идём.

Бэн выпрямился. Огляделся. Переулок был пуст — только крысы копошились у мусорных баков. Он посмотрел на стену ближайшего здания — обшарпанную, серую, с ржавыми пожарными лестницами. И вдруг понял, что может. Сам не зная как, не зная почему — просто понял, что его тело теперь способно на такое, о чём он раньше и мечтать не мог.

Он подпрыгнул — легко, без усилий, — ухватился за первую перекладину лестницы и за секунду взлетел на крышу. Его движения были быстрыми, точными, хищными. Он перепрыгивал с крыши на крышу, перемахивал через переулки, карабкался по стенам, цепляясь за малейшие выступы. Ветер свистел в ушах. Адреналин бурлил в крови. И голос Одиама — низкий, уверенный, — звучал в его голове, направляя, подсказывая, предостерегая.

— Не торопись. Контролируй дыхание. Приземляйся мягче, на полусогнутые ноги.

— Я не просил твоих советов.

— А придётся слушать, малец. Ты в моём теле.

— Вообще-то, это моё тело.

— Уже нет.

Бэн не ответил. Он перепрыгнул на очередную крышу — и замер, глядя вниз. Перед ним, в нескольких сотнях метров, возвышался особняк Пакертона — трёхэтажный, из красного кирпича, с белыми колоннами и арочными окнами. На подъездной дорожке стоял его автомобиль — чёрный «Мерседес» с полицейскими номерами. В окнах горел свет — в гостиной, на первом этаже.

— Жди меня, — прошептал Бэн и прыгнул.

Особняк встретил его тишиной и запахом дорогого одеколона. Бэн вошёл через парадную дверь — просто выбил её ударом ноги, — и оказался в просторном холле с мраморным полом, хрустальной люстрой и портретом самого Майлза на стене (в парадной форме, с медалями, при всех регалиях). Слева — гостиная. Там горел камин, и в кресле перед ним, попивая вино из высокого бокала, сидел Майлз Пакертон.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос звучал спокойно, даже лениво. — Рано или поздно.

Бэн вышел из тени. Топор — дьявольский, с черепом на рукояти и острыми кольями на лезвии, — покоился в его правой руке, и с лезвия стекала ещё не высохшая кровь коллекторов.

— Ты убил мою сестру, — сказал Бэн.

— Я её не убивал. — Майлз, наконец, соизволил обернуться. Его лицо — всё такое же холёное, с аккуратной щетиной и ямочкой на подбородке, — выражало скуку. — Рак убил. Я всего лишь... ускорил процесс. Самую малость. Ничего личного, сам понимаешь.

— Ты — демон.

— А ты стал догадливым. — Майлз отсалютовал ему бокалом. — Поздравляю. Рано или поздно это должно было случиться.

— Теперь тебе не убежать.

— Убегать? — Майлз рассмеялся и, резко поднявшись, разорвал на себе рубашку. Пуговицы брызнули в разные стороны, запрыгали по мраморному полу. Его тело — жирное, дряблое, с нависающим над ремнём животом, — было покрыто какими-то тёмными, извивающимися линиями. Татуировки? Или что-то иное? — Думаешь, мне нужно убегать от такой сопли, как ты?

Он прыгнул — невероятно быстро для человека его комплекции, — и ударил Бэна в грудь. Бэн отлетел, пробил стену гостиной (штукатурка и кирпичи посыпались дождём), врезался спиной в колонну в холле и рухнул на пол.

— Осторожнее, — сказал Одиам. — Он сильнее, чем кажется. Это Проварикатор, лорд-полководец. Он мастер иллюзий и гипноза. Не дай ему запудрить тебе мозги.

Бэн поднялся. Отряхнулся. Кровь, текущая из разбитой губы, была тёплой и солёной.

— Хороший удар, — сказал он. — Но недостаточно хороший.

Они бросились друг на друга одновременно. Бой был жестоким, стремительным, разрушительным. Стены особняка трещали, ломались, рушились. Мебель разлеталась в щепки. Картины падали с гвоздей. Люстра сорвалась с потолка и с грохотом разбилась об пол. Крыша — та самая, которую Бэн пробил своим телом, — обрушилась, обнажив ночное небо, с которого всё ещё сеялся мелкий, противный дождь.

Майлз преображался на глазах. Его тело раздувалось, набухало, из него вырывались наружу рога — длинные, изогнутые, как у барана, — из глотки вылезали бивни, из спины — кожистые крылья, похожие на крылья летучей мыши. Кожа становилась серой, грубой, покрытой буграми и наростами. Человеческий облик сползал с него, как старая, изношенная одежда, и на смену ему приходило нечто иное — истинная форма Проварикатора.

Ростом он стал под четыре метра. Весом — под полторы тонны. В его руках возникли косы — две огромные, остро заточенные косы на длинных, костяных рукоятях. Глаза — чёрные, как бездна, — с белыми, пылающими зрачками. Из пасти, усеянной несколькими рядами острых зубов, вырывался смрадный, горячий пар.

— И я не Пакертон! — прорычал он, и его голос — низкий, многоголосый, демонический, — сотряс стены. — Я — лорд Проварикатор, демон-полководец! Я не знаю, какого демона в тебя недрили, мальчишка, но знай: даже он тебе не поможет!

— Твоя сестра, — проскрежетал Проварикатор, и в его многоголосом рыке слышалось отвратительное, похотливое урчание. — Какая сладкая была душа. Такая... доверчивая. Я пил её страх и её надежду годами, пока не высосал до дна. Её последний вздох был самым вкусным, мальчишка. Ты даже не представляешь, каким... послушным стало её тело, когда дух уже сдался!

Что-то внутри Бэна щёлкнуло. Исчезло — и на его месте возникла холодная, кристально-ясная ярость. Он больше не чувствовал ни страха, ни боли, ни сомнений. Только ненависть — чистую, как лезвие бритвы, и такую же острую.

— Отойди, — сказал Одиам. — Я сам.

И Бэн — впервые за всё это время — добровольно уступил контроль. Он просто отошёл в сторону — внутрь собственного сознания, — и позволил Одиаму взять управление. Это было странное, пугающее чувство — будто ты пассажир в собственной машине, а за рулём сидит кто-то другой, — но в то же время освобождающее.

Одиам заговорил. Голос, вырвавшийся из горла Бэна, был уже не его голосом — низким, рокочущим, полным древней, нечеловеческой мощи.

— Помнишь нашу последнюю встречу, Проварикатор? — спросил он. — Ты заметно пожирнел с тех пор.

Проварикатор замер. Его четыре чёрных глаза (ещё два прорезались на лбу во время трансформации) расширились от удивления, а потом — от ужаса.

— Что?! — взревел он. — Кто ты?!

— Моё имя — лорд Одиам. Я же говорил тебе, чтобы ты запомнил меня в нашу последнюю встречу. Я всегда был выше тебя. Не материально, — он усмехнулся, — но морально и физически.

— Нет! — Проварикатор попятился, врезался спиной в стену, обрушив остатки потолка. — Мистит! Этот ублюдок подставил меня! Он сказал, что ты уничтожен! Что твоя душа рассеяна!

— Он солгал.

Одиам прыгнул. Топор — дьявольский, пылающий, — описал в воздухе широкую дугу и обрушился на Проварикатора. Лезвие рассекло его грудь — серую, бугристую, покрытую костяными наростами, — и чёрная кровь хлынула фонтаном, заливая пол, стены, лицо Бэна. Проварикатор закричал — долгим, истошным криком, — и попытался ударить в ответ. Его косы взметнулись в воздух, но Одиам легко ушёл от удара, перекатившись под лезвием, и снова атаковал. На этот раз топор отсёк левую руку демона — та с глухим стуком упала на пол, и из раны хлынула кровь.

— Мистит! — завопил Проварикатор. — Ты заплатишь за это! Ты...

Одиам не дал ему договорить. Он прыгнул вверх — легко, как птица, — и ударил демона ногой в лицо. Хруст костей. Проварикатор опрокинулся на спину, подмяв под себя остатки мебели. Одиам приземлился ему на грудь и замахнулся топором.

— Это за Элизу, — сказал Бэн, на секунду вернув контроль над голосом.

— Нет, стой!

Удар. Голова Проварикатора отделилась от туловища и покатилась по полу, оставляя за собой широкий, чёрный след. Тело дёрнулось в последний раз и затихло. А потом начало рассыпаться — медленно, как песочный замок под напором волны, — превращаясь в серые, невесомые частицы, которые кружились в воздухе и таяли, оставляя после себя запах серы и горелого пластика.

Бэн стоял посреди руин особняка, тяжело дыша. Топор исчез — растворился в воздухе, — и его руки снова были пусты. Дождь барабанил по его лицу, смывая кровь — свою, демоническую, — и смешиваясь с потом. Он поднял голову и посмотрел на небо. Тучи рассеивались, и сквозь них уже проглядывали первые, робкие лучи рассветного солнца.

— Готово, — сказал Одиам. — Одним меньше.

Бэн не ответил. Он думал о сестре.

XI

Бэн выбрался из руин особняка, когда первые лучи солнца уже золотили крыши Эвилля. Его тело ныло — не от ран (все раны уже затянулись, регенерация работала безупречно), а от усталости. Моральной. Душевной. Он чувствовал себя выпотрошенным — как та несчастная ангельская семья из воспоминаний Одиама, — но при этом странно, пугающе живым.

Город просыпался. Редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на парня в изорванном, окровавленном пальто, который брёл по тротуару, опустив голову. Бэн шёл и думал. Думал о том, что произошло за последние сутки. О Мистите, который вырвал его сердце и вложил вместо него что-то чужое. Об Одиаме, который теперь жил в его голове и говорил с ним его же голосом. О Майлзе — Проварикаторе, — который наконец-то получил по заслугам.

— Значит, тот урод пересадил мою душу в твоё тело, — произнёс Одиам. Его голос звучал уже спокойнее — без той яростной, клокочущей ненависти, что была во время битвы. — И теперь мы с тобой, парень, связаны навечно.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Бэн.

— То и имею. Твоё сердце — в мусоре, где-то в подземелье Мистита. Моё — у тебя в груди. Твоё тело питается моей силой. Моя душа — в твоей оболочке. Мы — два мертвеца в одном теле. Один организм. Одна судьба.

Бэн остановился. Прислонился к стене какого-то обшарпанного здания и закрыл глаза.

— Я не хочу, — сказал он. — Я не хочу быть твоим... вместилищем. Носителем. Я хочу обратно. Я хочу умереть.

— Не получится. Поверь, я пробовал. Я умирал трижды — и каждый раз возвращался. Мы теперь как сиамские близнецы. Разделённое — умрёт.

— Тогда что нам делать?

— Для начала — найти выход. Я знаю, где моя гробница. В Аду, в городе Хэра. Там похоронено моё тело. Ну, то, что от него осталось — немного пыльцы, несколько осколков костей. Но этого хватит. Мы доберёмся туда. Я заберу свою оболочку. А потом...

— А потом ты вернёшь мне свободу?

Одиам помолчал. Бэн чувствовал его колебания — странное, пугающее ощущение, будто его собственные мысли раздвоились и спорят друг с другом.

— Я попробую, — наконец сказал он. — Обещать не могу. Но попробую.

Этого было достаточно. Бэн выпрямился и пошёл дальше. Его путь пролегал через Уэйл-порт — его родной, до боли знакомый район, — и он шёл, не поднимая глаз, мимо мусорных баков и обшарпанных стен, мимо граффити и выбитых окон. Вокруг было тихо — Уэйл-порт просыпался поздно, — и эта тишина казалась ему благословением.

Он свернул в переулок — и замер.

На крыше склада, впереди, стояла фигура. Чёрное пальто развевалось на ветру. Седые волосы блестели в лучах восходящего солнца. Красные глаза горели, как два маяка.

Мистит.

Он спрыгнул с крыши — легко, без единого звука, — и приземлился на асфальт прямо перед Бэном. Его плащ взметнулся и опал, как крылья гигантской птицы. На его лице играла всё та же дьявольская улыбка — насмешливая, покровительственная, обещающая.

— Ну здравствуй, мальчик, — произнёс он. — Как прошла первая ночь в новом теле?

— Ты! — Бэн сжал кулаки. Топор возник в его руке сам собой — просто появился из воздуха, будто соткался из теней и дыма. — Что ты сделал со мной?! Кто ты такой?!

— Я же говорил. — Мистит скрестил руки на груди. Его поза была расслабленной, почти ленивой. — Я — Мистит. Губернатор Ада. Один из глав. И ты, мальчик, — моя собственность. Моя инвестиция. Моё творение.

— Я не твоя собственность.

— Твоя жизнь, — Мистит ткнул пальцем в его грудь, — принадлежит мне. Твой отец продал её, когда ты ещё пешком под стол ходил. Ты думаешь, что выжил благодаря чуду? Нет. Ты выжил благодаря мне. Ты дышал, смеялся, плакал, трахал соседских жён — всё это благодаря мне. И теперь я пришёл за платой.