Пари на мажора

Кирилл Воронов успел переодеться в сухой комплект одежды, оперативно доставленный его водителем. Простой черный кашемировый джемпер с высоким горлом, темные хлопковые брюки и чистые замшевые туфли. Без своего безупречного пальто и надменных манер он казался неожиданно настоящим, сильным и опасным мужчиной. Темные мокрые волосы были небрежно зачесаны назад, а на скуле темнела узкая свежая ссадина от соснового сучка.

В руках он нес два больших картонных стакана с горячим кофе, купленным на выезде с шоссе.

— Держите, Воропаева, — произнес он, протягивая мне дымящийся стакан. — Двойной черный без сахара. Все как положено.

Я с легким недоумением приняла обжигающий стаканчик, грея замерзшие пальцы.

— Откуда такие познания о моих вкусах?

— Я всегда досконально изучаю досье тех, с кем подписываю контракты на миллионы рублей, — в его низком баритоне снова зазвучала привычная сдержанность, но взгляд серых глаз оставался непривычно глубоким и пристальным. — Вы сегодня совершили невозможное. Инженеры признали, что без вашего дренажного маневра терраса сползла бы в озеро до захода солнца.

— Я спасала не вашу террасу, господин девелопер, — я сделала глоток обжигающего горького напитка, глядя на темную воду. — Я спасала двухсотлетние кедры, которые росли здесь задолго до того, как вы решили построить свои бетонные коробки.

Воронов тихо усмехнулся, прислонившись бедром к полированному крылу внедорожника.

— Какая несгибаемая принципиальность. Даже после того, как мы вместе выгребали глину со дна канавы.

— Совместное купание в строительной грязи не отменяет условий нашего договора, — твердо произнесла я, делая шаг назад и очерчивая носком ботинка четкую границу на влажном гравии. — Дистанция вытянутой руки. Завтра ровно в восемь утра начнется укладка глубоких дренажных труб по всей береговой линии. Бригаде я оставила разметку. А вы приедете к шести пятнадцати в оранжерею: сначала научитесь держать лопату на нашем учебном участке. К вечеру проверим сводку с Риги, Кирилл Андреевич.

Воронов опустил глаза на проведенную черту, затем медленно поднял взгляд к моему лицу. В наступающих сумерках в глубине его зрачков блеснуло что-то такое жаркое и острое, от чего у меня перехватило дыхание, а сердце предательски пропустило удар.

— Я буду у вас в шесть пятнадцать, Инна, — негромко произнес он, и мое имя прозвучало в его устах без малейшей насмешки, весомо и бархатно. — Первый день из тридцати остался за вами. Посмотрим, хватит ли у вас сил выдержать остальные двадцать девять.

Он повернулся и сел в салон автомобиля. Дверь захлопнулась с глухим породистым звуком, мощные фары внедорожника разрезали сгустившуюся тьму ярким холодным лучом, осветив темные кроны спасенных кедров, и машина плавно покатила в сторону КПП.

Я стояла в тишине опускающегося вечера, слушая удаляющийся рокот мощного двигателя, и смотрела на первые звезды над сосновым бором.

Я закрыла секатор на защелку и убрала его в карман.

Я еще не знала, что в этот самый миг на моем рабочем столе в оранжерее лежало отозванное распоряжение о сносе здания. И я даже представить себе не могла, что в закрытом боксе элитного клуба на Патриарших уже ждал своего часа красно-черный кастомный спортбайк Дукати, а безжалостный таймер циничного мужского пари только что отсчитал свои первые сутки.

Глава 6

Шесть часов утра в старой оранжерее Ботанического сада пахли мокрым торфом, прелой хвоей сибирских кедров и студеной колодезной сыростью. Сводчатые стеклянные рамы еще хранили ночной сизый сумрак. С железных переплетов купола мерно, с сухим стеклянным стуком срывались тяжелые капли конденсата, разбиваясь о замшелые гранитные плиты дорожки.

Я стояла у длинного верстака в инструментальном отсеке, методично проверяя черенки штыковых лопат. На мне были привычные выцветшие рабочие брюки из грубого хлопка со следами прошлогодней грунтовки на коленях, застиранная фланелевая рубашка и брезентовый фартук, пропахший березовым дегтем и медным купоросом. Волосы я стянула в тугой узел на затылке, закрепив его старой деревянной шпилькой.

После вчерашнего спасения кедра я спала от силы часа четыре. В ушах до сих пор стоял рев воды, перед глазами — грязная щека Кирилла и его растерянный смех на дне траншеи. Еще позавчера он думал купить меня одним росчерком золотого пера. Сегодня должен был держать обещание.

В договоре стоял мой пункт о личном участии инвестора в полевых проверках. Я собиралась показать ему водоотвод в учебном секторе сада: похожий грунт, те же корни, зато за нашей спиной не висел аварийный кедр. На Риге по моей разметке работала бригада, Денис передавал ей замеры. Воронов получил собственные сорок метров канавы и наставника, которого недавно грозился лишить профессии.

Ровно в шесть пятнадцать тяжелая кованая калитка со стороны служебного въезда жалобно взвизгнула несмазанными петлями.

По гравийной дорожке раздались размеренные, четкие шаги. Никакой спешки, идеальная осанка человека, привыкшего входить в залы заседаний совета директоров под заискивающее молчание подчиненных.

Я медленно разогнула спину, держа в руках увесистую лопату из закаленной рельсовой стали, и повернулась к выходу.

Картина стоила каждого потраченного нерва.

В проеме оранжереи, среди пышных кустов папоротника и влажных ветвей карликового можжевельника, стоял Кирилл.

Он выглядел так, будто ошибся дверью между миланским подиумом и закрытым клубом на Патриарших. Белоснежные дизайнерские кроссовки из перфорированной телячьей кожи сияли первозданной чистотой, на которой не посмела бы осесть ни единая пылинка. Темно-графитовые зауженные брюки безукоризненного кроя ниспадали тонкими складками. Тончайший кашемировый бомбер цвета мокрого асфальта облегал широкие плечи. На левом запястье холодно поблескивал массивный хронограф из матовой платины, а в правой руке он небрежно держал новейший смартфон в титановом корпусе.

— Доброе утро, Инна Андреевна, — произнес он своим низким, глубоким баритоном. Он посмотрел на часы поверх моей лопаты; я передвинула ее так, чтобы черенок перекрыл ему циферблат. — Ваш сторож на шлагбауме пытался требовать пропуск, но пара купюр вернула ему способность мыслить логически. Надеюсь, вы подготовили актуальный график инженерных изысканий? У меня ровно сорок минут до первого селекторного совещания с Дубаем. Я намерен осмотреть периметр, зафиксировать ключевые точки будущей застройки и передать вам уточненную смету.

Я оперлась ладонями о черенок лопаты и смерила его долгим, немигающим взглядом.

— Сорок минут? — переспросила я, позволив себе легкую усмешку. — Селекторное совещание? Кажется, вы вчера слишком быстро выпили кофе и забыли о нашем разговоре у машины. Пункт четыре соглашения. Личное участие.

Кирилл слегка приподнял идеальную правую бровь.

— Я привык управлять процессами на стратегическом уровне. Цифровой контроль, спутниковое позиционирование и еженедельный отчет технического надзора. Лопата в двадцать первом веке нужна лишь тем, кто не умеет оптимизировать трудовые ресурсы.

— Какая глубокая мысль, — кивнула я, отлипая от верстака и делая шаг к нему. — Только вот земля плевать хотела на ваши спутники и оптимизацию. Здесь вековой суглинок, плывун на глубине двух метров и корневая система реликтовых кедров, которую ваш бетонный проект грозит превратить в братскую могилу. Шаг первый, господин девелопер. Сдавайте гаджет.

Я протянула вперед раскрытую ладонь.

Кирилл замер. В его темных глазах промелькнуло искреннее изумление, словно я потребовала от него снять скальп.

— Повторите?

— Телефон. Сюда. Быстро, — повторила я твердо. — Никаких звонков, никаких совещаний с Дубаем и никаких кураторов. Пока работаете лопатой, обе руки заняты. До перерыва ваш холдинг побудет с заместителем. А связь с бригадой будет через меня.

— Вы превышаете полномочия, — в его голосе зазвенели стальные нотки. — Этот аппарат обеспечивает непрерывность управления холдингом с капитализацией в десятки миллиардов. Я не позволю...

— Либо вы кладете трубку на мою ладонь, либо прямо сейчас разворачиваетесь на своих белых подошвах и катитесь обратно в высотку, — отрезала я, глядя ему прямо в переносицу. — А я звоню городскому инспектору по охране памятников природы, аннулирую соглашение и публикую протокол отказа от полевого надзора в прессе. Пусть весь ваш клуб знает, что великий застройщик испугался первого же рабочего утра.

На скулах Кирилла вздулись тугие желваки. Я видела, как бешено забилась жилка на его шее под воротником кашемирового бомбера. Самолюбие мужчины, привыкшего ломать чужие судьбы щелчком пальцев, взвыло от ярости. Он оглянулся на дверь. Я убрала протянутую ладонь — и тут он шагнул ко мне, словно я уже успела объявить его капитуляцию.

С глухим стуком тонкий титановый корпус лег на мою мозолистую ладонь.

— Если на корпусе появится хоть царапина, вы не расплатитесь до пенсии, — процедил он сквозь зубы.

— Переживу, — хладнокровно бросила я.

Подойдя к высокому стеллажу, я сняла пыльную круглую жестянку из-под монпансье, в которой обычно хранила медные гвозди и запасные пружины для секаторов. Высыпав мелочь в ящик и выстелив дно чистой ветошью, я опустила драгоценный телефон внутрь, с грохотом захлопнула жестяную крышку и водрузила банку на самую верхнюю полку под паутину стропил.

Лицо Кирилла вытянулось. Он смотрел на банку с таким ужасом, будто я замуровала в кирпичную стену его живое сердце.

— Шаг второй, — объявила я, распахивая дощатую дверцу шкафа в углу. — Переодевание.

На верстак перед остолбенелым миллиардером с глухим шлепком упал форменный комплект нашего штатного тракториста дяди Миши, уехавшего на две недели в санаторий лечить радикулит.

Брезентовая куртка неопределенного серо-зеленого цвета с массивными металлическими пуговицами, протертыми рукавами и стойким ароматом солярки. Такие же монументальные штаны из кондовой парусины на широких резиновых помочах.

Финальным аккордом стали зеленые резиновые сапоги. Мощные, литые, сорок пятого размера, с грязевым протектором толщиной в три пальца и голенищами, способными выдержать прямой укус гадюки.

Кирилл отступил на шаг назад. Его ноздри дрогнули.

— Что это за ветошь?

— Это ваша рабочая форма, — сладко улыбнулась я. — За ширмой крючок. На переодевание ровно три минуты. Ваши белоснежные тапочки и кашемир можете сложить в картонную коробку из-под рассады петуний.

— Я останусь в своей одежде, — отчеканил он с ледяной надменностью. — Мои вещи функциональны, удобны и...

— Ваши вещи промокнут через пять минут после выхода на нижний склон, — перебила я. — А через десять превратятся в мокрую половую тряпку. В этом парке работают по правилам ботаников, а не по законам светской хроники. Либо брезент и сапоги, либо выход там. Время пошло.

Секунд десять он сверлил меня тяжелым взглядом.

Затем он сгреб охапку парусины, подхватил зеленые сапоги и скрылся за дощатой перегородкой.

Из-за ширмы донеслось шуршание кашемира, щелчок пряжки и отборное ругательство, произнесенное шепотом, но с такой экспрессией, что дремавший на стропилах ворон встрепенулся и каркнул.

Когда Кирилл вышел наружу, мне потребовалось напрячь каждую мышцу лица, чтобы не расхохотаться до колик в животе.

Брезентовая куртка висела на нем просторным колоколом, хотя в плечах села почти впору благодаря его широкому развороту. Парусиновые штаны собрались гармошкой над голенищами гигантских сапог. Сами сапоги при каждом шаге издавали сочный чавкающий звук, будто под подошвами вздыхало древнее торфяное болото.

Но поразительнее всего было то, что даже в этой убогой рабочей робе он ухитрялся выглядеть вызывающе породисто. Разворот плеч, прямая спина, надменный изгиб бровей и холодная ярость в темных зрачках превращали наряд тракториста в подобие средневекового боевого доспеха.

— Довольны? — глухо спросил он, скрестив руки на широкой груди.

— Почти идеально, — оценила я, протягивая ему вторую лопату. — Не хватает только пары штрихов, но земля это быстро исправит. Берите инструмент. Наш путь лежит к южному склону, к вековым кедрам.

Мы вышли из теплого стекла оранжереи под серое, низкое утреннее небо.

Воздух был промозглым, колючим, пропитанным близким дождем. Туман клочьями полз между замшелыми стволами старых лип и дубов. Под ногами захрустел мокрый гравий, быстро сменившийся раскисшей землей тропинки.

Кирилл шагал позади меня. С непривычки его походка казалась деревянной. Тяжелая резина сапог тянула вниз, негнущаяся подошва шлепала по влажной траве, но он упрямо держал темп, не отставая ни на полшага.

— В чем конкретно заключается производственная задача? — Он потянул воротник, натертый непривычным брезентом, и посмотрел на мою лопату. — Если мы строим дренаж, разумнее подогнать компактный экскаватор на резиновом ходу. Он выполнит объем за два часа.

— Экскаватор своим весом утрамбует верхний слой почвы так, что капиллярный обмен прекратится на три года, — терпеливо, как безнадежно отстающему школьнику, объяснила я. — А главное, его ковш перерубит скелетные корни кедров. Корневая система сосны сибирской залегает в верхних сорока сантиметрах. Повредите ее, и через год тридцатиметровые великаны засохнут от вершинной гнили. Поэтому копать будем вручную. Строго по разметке, огибая каждый крупный корень.

Мы спустились в низину, где под кронами темно-зеленых мохнатых кедров раскинулась широкая поляна. Здесь земля была особенно тяжелой. Вода, стекавшая с верхних террас после ночных заморозков и недавних ливней, образовала стоячее болото. Ноги вязли, черная жижа с чмоканьем облепляла резину сапог.

Вдоль будущей водоотводной линии я уже натянула белый капроновый шнур на деревянных колышках.

— Ширина траншеи сорок сантиметров, глубина полметра, — я вонзила острие своей лопаты в дерн. — Стенки делаем с легким уклоном, дно трамбуем с понижением в сторону пруда на два сантиметра на каждый погонный метр. Смотрите на меня и учитесь.

Я привычным, отточенным за годы практики движением наступила каблуком на закраину заступа, перенесла вес тела, плавно качнула черенок и вывернула тяжелый, блестящий пласт черного суглинка, аккуратно отбросив его на брезентовое полотно сбоку.

— Все понятно? — я вытерла рукавом каплю пота с кончика носа. — Главное правило, берегите спину. Толкайте ногой, работайте бедрами, руки держите прямыми. Если будете рвать грунт одной поясницей, к полудню не разогнетесь.

Кирилл молча окинул взглядом натянутый шнур длиной метров в сорок. На его лице отразился мгновенный математический расчет объема кубических метров.

— Восемь кубометров мокрой глины, — сухо констатировал он. — Вручную.

— Именно. Добро пожаловать в реальный мир, господин создатель бетонных коробок.

Глава 7

Он подошел к шнуру, встал над дерном и вогнал лопату в землю.

Вернее, попытался вогнать.

Он ударил по заступу носком сапога, не попав каблуком на металлическую полку. Нога соскользнула, резина скрипнула, а лезвие лопаты лишь оцарапало плотный ковер травы, отскочив в сторону.

— Ногу ставьте центром стопы, — не удержалась я от язвительного комментария. — Это не педаль вашего спортивного автомобиля, здесь нужно усилие, а не щегольство.

Кирилл сжал зубы так, что на щеках обозначились острые грани. Он переставил ногу, навалился всем своим весом, и стальное полотно с глухим хрустом разрезало дерн. Он рванул черенок на себя, используя лишь силу мускулистых рук и плеч.

Пласт глины оторвался от монолита с влажным чавканьем. Кирилл взмахнул лопатой, пытаясь отшвырнуть грунт подальше, но мокрый суглинок намертво прилип к металлу. Не удержав равновесие на скользкой траве, девелопер неловко качнулся, лопата дернулась, и жирный шмоток рыжеватой грязи смачно шлепнулся прямо на его брезентовое плечо, а пара капель отлетела на гладко выбритый подбородок.

Я замерла, ожидая взрыва. Олигарх, испачканный навозом и глиной на глазах женщины, должен был либо прийти в ярость, либо демонстративно бросить инструмент.

Кирилл медленно опустил лопату. Он поднял руку в грубой парусиновой рукавице, стер грязь с подбородка, размазав рыжий след по щеке, и посмотрел на меня.

В его глазах не было растерянности. Там пылало чистое, яростное упрямство бойца, которому только что нанесли первый неожиданный удар на ринге.

— Ошибка в балансировке. — Он вбил лопату в дерн и отступил, освобождая мне место у шнура. — Повторите показ движения. Медленнее.

Я моргнула, немного сбитая с толку его реакцией.

— Смотрите, — я снова вогнала лезвие в грунт. — Наступаете. Нажимаете весом тела. Не рвите руками. Черенок как рычаг. Раз, и земля сама идет вверх. Стряхивайте коротким движением кисти вбок.

Кирилл внимательно следил за каждым моим движением. Его цепкий, аналитический ум моментально раскладывал физическое действие на составляющие векторы силы.

Он шагнул вперед, поставил сапог на заступ. Удар. Хруст корней. Нажим. Выворот пласта. Короткий кистевой сброс.

Глиняный ком аккуратно лег рядом с моим.

— Так лучше? — бросил он, даже не взглянув на меня.

— Сойдет для стажера первого дня, — хмыкнула я. — Теперь повторите еще двести раз до того старого дуба.

И работа началась.

Первые полчаса мы копали в абсолютном молчании. Слышны были только мерные удары стали о плотную землю, тяжелое дыхание и шелест верхушек кедров на ветру.

Я старалась не смотреть на Кирилла, сосредоточившись на своем участке, но боковое зрение предательски фиксировало каждую деталь.

Он работал остервенело. Он не умел делать что-то наполовину. Если уж его заставили копать канаву, он собирался выкопать самую идеальную канаву в истории ландшафтного строительства. Стенки его траншеи получались пугающе ровными, будто он выверял их по лазерному нивелиру. Он сбрасывал грунт на строго одинаковое расстояние от края, методично очищая лезвие от налипшей глины деревянной щепкой.

Однако живой физический труд не прощает спеси и не терпит отсутствия закалки.

Минут через сорок его дыхание стало прерывистым, хриплым. Брезентовая куртка на спине потемнела от пота. Он расстегнул верхние пуговицы, обнажив крепкую шею, по которой струились блестящие капли.

Его руки, привыкшие перелистывать проектную документацию, держать руль спорткара и сжимать бокал коллекционного вина, начали сдавать. Рукавицы дяди Миши оказались слишком грубыми, и Кирилл в какой-то момент сорвал их, отбросив на траву.

Это была роковая ошибка любого новичка.

Деревянный черенок, намокший от сырости и мелкого дождя, превратился в безжалостный наждак. На его ладонях, у основания пальцев, кожа стремительно наливалась водянистыми белесыми пузырями. Тонкая, ухоженная кожа педанта не имела мозольного панциря. Каждый новый нажим лопаты вдавливал влажное дерево прямо в эти вздувающиеся волдыри.

Я заметила, как он на секунду замер, крепко зажмурившись, когда один из пузырей у основания указательного пальца лопнул, оставив кровавую ссадину. Его пальцы судорожно дрогнули, но он не издал ни звука. Сделав глубокий вдох, Кирилл перехватил черенок крепче и снова вогнал штык в глину.

Мое сердце странно екнуло.

Внутри боролись два чувства. Злорадное торжество человека труда над заносчивым богачом, и внезапное, обжигающее восхищение его железной несгибаемой гордостью. Другой на его месте уже устроил бы истерику, вытащил чековую книжку или вызвал вертолет скорой помощи. Этот продолжал рубить суглинок, стиснув челюсти так, что у уха ходил желвак.

— Сделайте перерыв, Кирилл, — негромко сказала я, опуская свою лопату. — Для первого раза достаточно. Вы сотрете руки до мяса.

Он даже не повернул головы. Его лопата со свистом вошла в грунт, выворачивая очередной пласт.

— Я не просил поблажек, Инна Андреевна, — глухо отозвался он. Голос звучал надтреснуто от одышки, но сталь в нем не погнулась. — Вы обозначили рубеж до дуба. Я привык выполнять взятые обязательства в полном объеме.

— Да бросьте вы этот дурацкий пафос, — рассердилась я, подходя ближе и бесцеремонно хватая его за черенок лопаты. — Посмотрите на свои ладони. Вы же завтра даже дверную ручку повернуть не сможете. Земля не терпит штурмовщины. Здесь нужен ритм, а не бессмысленное геройство.

Наши взгляды скрестились.

Он стоял на дне полуметровой канавы, тяжело дыша, весь покрытый рыжими каплями глины. Прядь мокрых темных волос прилипла ко лбу. На волевой щеке темнел грязный мазок. И при всем этом в его взгляде горело такое бешеное, первобытное мужское упрямство, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Вы боитесь, что я сдамся раньше времени? — хрипло спросил он, не отпуская черенок. Наши пальцы случайно соприкоснулись на холодном дереве. Его ладонь была обжигающе горячей, сухой и шершавой от свежих ссадин.

От этого мимолетного тепла по моей руке пробежала отчетливая электрическая волна, отдавшись мелкой дрожью под ребрами.

— Я боюсь, что мне придется оказывать вам первую помощь, вместо того чтобы спасать корни деревьев, — быстро соврала я, отдергивая руку, словно обожглась о раскаленное железо. — Хватит строить из себя былинного богатыря. Выпейте воды.

Я достала из рюкзака стальную флягу с колодезной водой и протянула ему.

Кирилл посмотрел на флягу, потом на свои перепачканные ладони. Помедлив секунду, он принял ее, отвинтил крышку и сделал несколько жадных, глубоких глотков. Капли прозрачной воды покатились по его подбородку, смывая грязь и стекая на брезентовый воротник.

— Спасибо, — произнес он тише, возвращая флягу.

— Не за что, — пробормотала я, пряча глаза. — У нас впереди еще половина траншеи. А небо, между прочим, затягивает всерьез. Если начнется ливень, весь наш труд смоет к чертовой матери.

Кирилл поднял глаза к набухшим свинцом тучам, низко нависшим над макушками вековых кедров. Первый тяжелый холодный шлепок дождевой капли упал прямо ему на лоб.

— Тогда не будем терять времени, — сказал он, снова берясь за лопату.

Ливень обрушился на парк внезапно, словно кто-то наверху с размаху распорол свинцовое брюхо тучи ржавым секатором.

Сначала по сухим иглам кедров забарабанили редкие, тяжелые капли размером с мелкую монету. Но уже через минуту серый водяной занавес накрыл поляну сплошным гудящим потоком. Небо исчезло, растворившись в холодной водяной взвеси. Ветер рванул верхушки вековых сосен, заставив их жалобно стонать и гнуться под яростными порывами.

Вода хлынула по склону широкими мутными ручьями, мгновенно размывая свежие отвалы нашей недокопанной траншеи.

К полудню мы добрались до последнего отрезка.

— Назад! К оранжерее! — крикнула я сквозь шум дождя, прикрывая глаза мокрой ладонью. — В такую грозу копать бесполезно, глину просто снесет!

Кирилл стоял на дне канавы, выпрямившись во весь рост. Струи воды стекали по его лицу, затекая за воротник брезентовой куртки, но он даже не вздрогнул. Он лишь отбросил мокрую лопату и легко выпрыгнул на раскисшую бровку, тяжело шлепнув зелеными резиновыми подошвами о чавкающий дерн.

— Что с уровнем грунтовых вод? — громко спросил он, перекрывая гул стихии. Его взгляд мгновенно оценил направление потоков. Инженерный склад ума работал безотказно даже под проливным дождем. — Если дренаж переполнен, вода пойдет в нижнюю чашу.

Я похолодела. Мое сердце пропустило глухой, панический удар.

Нижняя чаша. Старый пруд.

Там, на самом краю глинистого мыса, склонившись над темной водой, росла гордость нашего ботанического сектора. Реликтовая плакучая ива, посаженная еще в конце девятнадцатого века основателями университетского сада. Ее огромный, потрескавшийся ствол в три обхвата держался на мощном, но сильно подмытом корневом холме. Если верхний ливневый сток прорвет старую земляную перемычку у ручья, тонны ледяной жижи рухнут прямо на обнаженные корни. Дерево просто вывернет с корнем и утащит в разлившуюся воронку омута.

— Ива! — сорвалось с моих губ в отчаянном вопле.

Я не стала ничего объяснять. Подхватив полы мокрого фартука, я бросилась бежать вниз по раскисшей тропе, скользя и оступаясь на осклизлых корнях. Грязь фонтаном летела из-под моих сапог. Ветви хлестали по лицу, холодная вода заливала глаза, дыхание с хрипом вырывалось из горящих легких.

Позади послышался тяжелый, размеренный топот. Кирилл не задавал глупых вопросов. Он просто бежал следом, сокращая дистанцию с каждым шагом благодаря длинным тренированным ногам.

Когда мы выскочили на берег пруда, худшие опасения подтвердились с леденящей душу очевидностью.

Старая насыпь выше по течению не выдержала напора. Мутный, яростный поток дождевых вод с ревом промыл глубокий овраг в глине и теперь сплошным водопадом хлестал прямо под основание векового дерева. Земля у комля ивы пузырилась, разжижаясь на глазах. Огромные узловатые корни, похожие на сплетение серых морских канатов, уже висели в пустоте над бурлящей бурой жижей.