Приручить мажора

Ноги парня в узких брюках эффектно взмыли в воздух.

Раздался глухой, смачный шлепок, от которого зазвенели стеклянные банки в процедурном шкафу.

Совладелец элитного ночного клуба со всего размаха грохнулся на пятую точку прямо в лужу грязной воды и хлорамина. Он сидел на мокром полу, нелепо растопырив длинные ноги, с пеной на подбородке, со следами собачьих выделений на шелке и абсолютно безумными, круглыми от шока глазами.

Я не выдержала.

Первый смешок вырвался сам собой, а через секунду я уже хохотала во весь голос, уткнувшись лбом в край металлического стола и держась за живот. Это было выше любых человеческих сил. Настолько эпичного, сокрушительного крушения гламурного пафоса стены нашей Таганки не видели за все двадцать лет своего существования. Даже невозмутимый Павел Петрович, снимая резиновые перчатки, громко хмыкнул в свои пышные усы и торопливо отвернулся к раковине, чтобы скрыть расползающуюся улыбку.

В этот момент Цезарь окончательно пришел в себя.

Он аккуратно поднялся на все четыре лапы, встряхнул гладким корпусом и даже не взглянул на своего лощеного хозяина, беспомощно барахтающегося в луже у его ног.

Вместо этого благородный пес сделал два медленных шага по столу в мою сторону. Он подошел вплотную, осторожно положил свою огромную теплую голову мне прямо на грудь, поверх застиранного худи, шумно вздохнул и медленно, с глубокой собачьей нежностью провел широким шершавым языком по моей щеке.

Я замерла, чувствуя исходящее от него тепло и мелкую благодарную дрожь. Пальцы сами потянулись к шелковистой шерсти за его купированными ушами, мягко почесывая чувствительную кожу.

— Умница, Цезарь, — негромко произнесла я, вытирая тыльной стороной ладони след собачьей слюны со своей щеки. — Настоящий мужчина и храбрый пес. Не то что некоторые граждане в кашемировых пальто.

Сидящий на полу парень медленно поднял на меня взгляд. В его темных глазах бушевал такой ядерный коктейль из жгучего стыда, ярости, унижения и растерянности, что в процедурной, казалось, вот-вот начнут плавиться лампы.

Пока Полина записывала продиктованные им имя и фамилию — Марк Воронов, — наш гость поднимался с пола с грацией подбитого фламинго.

Его лоферы беспомощно буксовали на мокром кафеле, пальцы судорожно цеплялись за край белой раковины, а холеное лицо пылало таким густым, свекольным румянцем, словно его только что заставили танцевать кадриль на Красной площади в одних семейных трусах. На выбритом подбородке все еще подсыхал мерзкий след собачьей пены, тонкий шелк рубашки за девяносто тысяч рублей пузырился от влаги и намертво прилип к ключицам, демонстрируя миру бурые разводы запекшейся крови и антисептика.

Он со свистом втянул носом воздух, сорвал со стены целую гирлянду влажных дезинфицирующих салфеток и принялся остервенело тереть лицо, лишь глубже размазывая по коже въедливый запах хлорамина.

— Твари, — прошипел он в салфетку глухим, вибрирующим шепотом. — Нищие, обнаглевшие твари.

В приемной царила звонкая, хрустальная тишина. Полина стояла за конторкой, вжав голову в плечи, и старательно делала вид, что изучает инструкцию к кассовому аппарату трехлетней давности. Цезарь уже соскочил со смотрового стола. Пес бодро трусил рядом со мной, тихо цокая когтями по вытертому линолеуму, и время от времени тыкался влажным носом в карман моего серого худи, где лежал пакет с сушеными легкими для дрессировки.

Мажор влетел в приемную следом за нами, на ходу запахивая полы испачканного кашемирового пальто. Было видно, как внутри этого человека яростно клокочет желание немедленно стереть нас в порошок, раздавить, уничтожить и вернуть себе утраченное величие единственным доступным ему оружием.

Деньгами.

Он резко, с театральным размахом сунул руку во внутренний карман пальто и извлек на свет массивный бумажник из темно-коричневой крокодиловой кожи с золотым тиснением.

Длинные холеные пальцы с безупречными полукружиями ногтей быстро, нервно отсчитали толстую пачку новеньких, хрустящих оранжевых купюр. Десять штук. Ровно пятьдесят тысяч рублей. Для нашего заведения на Таганке эта сумма равнялась половине месячного запаса шовного материала, катетеров и сердечных препаратов для бездомных животных.

Марк с глухим, презрительным стуком швырнул пачку прямо на облупленную деревянную конторку Полины, рассыпая банкноты веером по журналу дежурств.

— Здесь пятьдесят тысяч, — отчеканил он ледяным, надменным тоном, глядя на меня сверху вниз так, словно я была плесенью в подвальном углу. — За ночной цирк, за срочность и за моральный ущерб вашему нищему заведению. Сдачу оставь себе на новый гардероб, санитарка. Купи себе нормальные джинсы и кофту вместо этого полового мешка, в котором ты пугаешь приличных людей.

Глава 4

Полина за стойкой шумно выдохнула, ее круглые глаза стали размером с чайные блюдца. Она перевела растерянный взгляд с хрустящих купюр на меня, не решаясь даже коснуться оранжевого веера.

Я даже бровью не повела.

Полина смотрела на деньги, потом на меня. Я придвинула к ней прейскурант: клиент оплатит лечение, а право оскорблять нас в списке услуг отсутствовало. За четыре года ночных смен мне уже приходилось объяснять разницу.

Но в моей клинике этот номер не проходил.

Я неторопливо подошла к конторке, оперлась бедром о край деревянной стойки и небрежным движением локтя отодвинула оранжевый веер пятитысячных купюр в сторону, словно это были обертки от дешевых карамелек.

Затем протянула руку, взяла со специальной подставки толстую квитанционную книжку в синей картонной обложке и открыла чистый бланк строгой отчетности.

Моя обычная шариковая ручка с тихим шорохом заскользила по шероховатой серой бумаге. Я писала четким, разборчивым почерком, методично проговаривая каждое слово вслух на всю приемную —

— Полина, оформим расчет строго по нашему прейскуранту. Первая графа. Первичный прием ветеринарного фельдшера в ночное время — ровно пятьсот рублей. Вторая графа. Экстренная медикаментозная седация первой категории сложности — восемьсот рублей. Третья графа. Механическое извлечение инородного тела из верхних дыхательных путей без полостного разреза — одна тысяча рублей ровно. Четвертая графа. Катетеризация периферической вены, расходные материалы и антисептическая обработка полости рта раствором мирамистина — сто рублей.

Я поставила жирную галочку в графе «Итого», расписалась быстрым косым росчерком и оторвала копию квитанции по линии перфорации.

— Итого по официальному прейскуранту нашей некоммерческой лечебницы — ровно две тысячи четыреста рублей, — звонко произнесла я, глядя прямо в лицо остолбеневшему Марку. — Полина, пробей чек по кассе.

Старенький кассовый аппарат на полке натужно зажужжал шестеренками, щелкнул металлическим валиком и с сухим треском выплюнул узкую белую бумажную ленту со штампом нашей клиники.

Я протянула руку к рассыпанным по стойке деньгам.

Двумя пальцами, очень аккуратно, я подцепила с края ровно одну пятитысячную купюру. Остальные девять новеньких банкнот я сдвинула пальцем в аккуратную плотную стопку.

Затем с легким металлическим лязгом выдвинула тяжелый железный ящик кассы.

Внутри лежало наше нехитрое ночное богатство, накопленное за смену от бабушек с больными кошками и дедушек с хромыми болонками. Старые, затертые до дыр купюры, бережно заклеенные полосками прозрачного скотча, помятые сотни и целые россыпи тяжелой металлической мелочи.

Я начала медленно, нарочито громко отсчитывать положенную гражданину сдачу.

— Две тысячи четыреста рублей оплачено. — Я шлепнула купюрой по дереву; Марк вздрогнул от этого сухого звука. — С пяти тысяч рублей ваша сдача составляет ровно две тысячи шестьсот. Получите. Две тысячи рублей старыми купюрами по тысяче. Раз. Два. Пятьсот рублей пятью сотнями. Раз, два, три, четыре, пять. И сто рублей разменной монетой.

Мои пальцы безжалостно сгребли со дна железной ячейки увесистую пригоршню десятирублевых и пятирублевых монет из тяжелого никеля и латуни. Монеты громко, весело зазвенели в моей ладони.

Я собрала в одну руку девять возвращенных пятитысячных купюр, две тысячи шестьсот рублей сдачи и белую ленту фискального чека.

После чего сделала два решительных шага вперед, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров.

Марк Воронов от неожиданности отшатнулся назад, но его спина мгновенно уперлась в холодное стекло входной двери. Отступать мажору было некуда.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Вблизи его темные зрачки казались почти черными, окаймленными густой сеткой лопнувших капилляров от ночного стресса. От его испорченной шелковой рубашки несло сыростью и собачьей слизью, а на щеке темнело пятно от грязи. Несмотря на то что он был выше меня почти на голову, прямо сейчас он выглядел нашкодившим третьеклассником, которого строгая учительница прижала к школьной доске за разбитое окно.

Я взяла всю увесистую пачку денег вместе со звенящей горстью тяжелых металлических монет.

И с силой, одним точным и безжалостным движением затолкала всю эту кучу прямо в нагрудный карман его испачканной шелковой рубашки.

Тонкая итальянская ткань жалобно натянулась. Тяжелые никелевые монеты глухо брякнули о ребра парня, утянув левую сторону воротника глубоко вниз и превратив безупречный силуэт в нелепую перекошенную тряпку. А поверх торчащих купюр я воткнула белый бумажный чек на две тысячи четыреста рублей, словно флаг капитуляции на поверженной вражеской крепости.

— Оставьте себе на химчистку, гражданин начальник, — негромко, но с такой ледяной отчетливостью произнесла я, что каждое слово врезалось ему под ребра почище корнцанга. — В нашей клинике подачек от мажоров не принимают. У нас здесь лечебница для животных, а не придорожный бордель с оплатой за хамство.

Марк задохнулся. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, касаясь мокрого шелка на груди. Мелочь в кармане издевательски звякнула при каждом его прерывистом вдохе.

— И слушайте сюда внимательно, Воронов, — продолжила я, даже не думая отступать на шаг. — Если у вас хватает ума зарабатывать миллионы, напрягите остатки извилин и купите своей собаке назначенный мягкий корм на время заживления. Памятку Полина выдаст вместе с чеком. И навсегда выбросьте из своей пустой головы привычку совать зверю кости с барского стола. Еще раз увижу Цезаря в таком состоянии — лично составлю протокол, вызову инспекцию по ветеринарному надзору и добьюсь возбуждения уголовного дела по факту жестокого обращения с животными. Этот пес умнее и благороднее вас в тысячу раз, ему просто катастрофически не повезло с хозяином.

Губы Марка задрожали от бешеного, бессильного гнева. Желваки на его скулах заходили ходуном, а темные глаза налились темной кровью. Он переводил взгляд с моего лица на оттопыренный карман, словно никак не мог решить, какое из двух оскорблений тяжелее.

— Ты хоть представляешь себе, с кем разговариваешь, соплячка? — прохрипел он сорванным голосом, нависая надо мной всем своим крупным телом. — Я один звонок сделаю в префектуру Центрального округа, и твою собачью богадельню заколотят досками к сегодняшнему полудню! Вы отсюда вылетите с волчьими билетами на улицу мыть общественные туалеты!

— Звоните хоть папе римскому, хоть в Организацию Объединенных Наций, — холодно парировала я, скрестив руки на груди. — А сегодня в двадцать два ноль-ноль я жду вас на этом самом коврике.

Парень замер, не веря собственным ушам.

— Что? — выдавил он.

— То, что слышали. Сегодня в десять вечера — контрольный осмотр гортани Цезаря. У него сильнейшая травма слизистой оболочки и тяжелый травматический отек голосовой щели. Потребуется ларингоскопический контроль и противовоспалительная блокада. Если снова начнет тяжело дышать — сразу возвращайтесь, до вечера не ждите. А теперь — свободны. Прием окончен.

Марк тяжело, судорожно выдохнул через ноздри, смерил меня взглядом, в котором горело обещание скорой и жестокой расправы, и с яростной силой дернул за кожаный поводок.

— Цезарь! — гаркнул он на весь подвал. — Пошел вон! В машину, живо!

Но доберман даже не шелохнулся.

Огромный пес демонстративно уселся на задние лапы прямо на резиновый коврик у порога, уперся крепкими когтистыми лапами в линолеум и замер как гранитное изваяние. Кожаный поводок натянулся как струна. Когда Марк дернул поводок во второй раз, пытаясь силой сдвинуть собаку с места, доберман медленно, угрожающе опустил голову к полу и издал такой низкий, утробный, вибрирующий рык, от которого в приемной задрожали стекла.

Взгляд Цезаря был прикован исключительно к моему лицу.

Марк дернулся и снова побледнел, инстинктивно ослабив натяжение ремня. Собственный пес отказывался подчиняться хозяину в присутствии девчонки в застиранном балахоне.

Я тихо усмехнулась, подошла к собаке и опустилась перед ней на одно колено. Мои теплые ладони без перчаток бережно обхватили бархатную черную морду добермана.

— Иди, Цезарь, — ласково прошептала я ему прямо в стоячее ухо, почесывая нежную складку под челюстью. — Ты умница. Вечером увидимся на осмотре. И приглядывай там за этим ходячим недоразумением в кашемире, а то он еще куда-нибудь вляпается.

Доберман шумно вздохнул, коротко вильнул купированным хвостом, поднялся на все четыре лапы и неторопливо пошел к двери, намеренно держась ближе к моим ногам, чем к лоферам своего владельца.

Марк Воронов вылетел на улицу как ошпаренный, с такой яростью захлопнув за собой металлопластиковую дверь, что пластиковая такса на стене покачнулась, а ее хвост-маятник на пару секунд сбился с мерного ритма.

В кармане его испорченной шелковой рубашки издевательски звякнули тяжелые монеты сдачи и сухо зашуршал официальный кассовый чек на две тысячи четыреста рублей.

О том, что происходило дальше тем ноябрьским утром на Саввинской набережной, я узнала гораздо позже.

Глава 5

Спустя три недели эта скрытая изнанка обрушилась на меня ледяным душем, когда аудиозапись с телефона Романа Залесского разнесла в клочья все, во что я успела поверить. Но в то туманное утро, когда стрелки на часах нашей клиники едва перевалили за пять часов, события в элитном закрытом клубе «Эклипс» развивались по своим циничным законам.

В половине шестого утра в клубе царил разгар закрытой афтепати.

Тяжелые сабвуферы заставляли вибрировать монолитный черный полированный мрамор пола. В темноте просторных залов пульсировал холодный индиговый неон, пахло селективным сигарным табаком, дорогим односолодовым виски и духами за сотни тысяч рублей. За столиками из темного стекла сидела золотая молодежь столицы, уставшая от праздности, пресыщенная легкими деньгами и вечно ищущая новых острых ощущений.

Марк Воронов вошел в заведение через отдельный служебный вход с закрытого двора.

Швейцар в строгой ливрее у входа поперхнулся воздухом и замер с приоткрытым ртом. Двое охранников из личной службы безопасности невольно отступили на шаг, ошарашенно переглянувшись за спиной шефа.

Совладелец одного из самых дорогих клубов Москвы выглядел так, словно его только что пропустили через бетономешалку на стройке третьего транспортного кольца.

Его идеальная укладка превратилась в мокрое воронье гнездо, темные пряди торчали во все стороны. На плече безупречного графитового кашемирового пальто белело широкое меловое пятно от таганской штукатурки. Из-под распахнутого борта выглядывала шелковая итальянская рубашка за девяносто тысяч рублей, покрытая бурыми подсохшими разводами крови, желтой слизью и белыми хлопьями пены. Левый карман рубашки безобразно отвисал под тяжестью медных и никелевых монет, из него вызывающе торчал помятый белый кассовый чек со штампом круглосуточной ветеринарной лечебницы, а от всей фигуры за версту разило едким больничным хлорамином, псиной и дешевым изопропиловым спиртом.

Марк не обращал внимания на вытаращенные глаза персонала.

Он поднялся по широкой винтовой лестнице на второй этаж, толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел в приватный ВИП-лаунж с огромным панорамным стеклом, выходившим на темную гладь Москвы-реки.

В глубине полутемной комнаты на низком диване из черной матовой кожи сидел его деловой партнер Роман Залесский.

Роману было двадцать девять. Это был плотный, холеный парень с безупречным пробором, в кашемировом черном свитере под горло. В его руке лениво покачивался массивный хрустальный бокал с двенадцатилетним шотландским скотчем, а по бокам дивана сидели две скучающие длинноногие модели с бокалами шампанского.

Увидев появившегося в дверях партнера, Роман застыл. Его бокал замер на полпути ко рту.

Пауза длилась ровно три секунды.

А затем тишину приватной ложи взорвал оглушительный, гомерический, издевательский хохот. Залесский смеялся так неистово, что расплескал янтарный виски прямо на полированный мраморный столик, запрокинул голову и едва не свалился с кожаного дивана.

— Мать честная! — давясь хохотом, выдавил Роман, тыча пальцем в грудь Марка. — Воронов! Ты в каком свинарнике ночевал? Это что за новая миланская коллекция для бездомных? От тебя разит мокрой собачатиной и моргом на весь этаж! Тебя что, таганские гопники в подворотне в мусорный бак окунули?

Обе модели прыснули в надушенные ладошки, с любопытством разглядывая сопли на воротнике клубного магната.

Марк побелел от бешенства.

Он шагнул к столу, с силой запустил руку в свой отвисший нагрудный карман, выгреб оттуда всю пачку пятитысячных купюр, затертые сотни, звенящую кучу мелочи и белый ветеринарный чек и с яростным стуком швырнул все это на полированный камень прямо перед носом Романа.

Тяжелые монеты со звоном покатились по столу, одна из них с мелодичным перезвоном ударилась о хрустальную пепельницу.

Марк рухнул в глубокое кожаное кресло, схватил высокий стакан с минеральной водой со льдом, выпил его залпом в три судорожных глотка и глухо зарычал сквозь зубы —

— Заткнись, Рома. Просто закрой свой рот.

— Да как тут закрыть! — Роман вытирал выступившие слезы салфеткой. — Ты на себя в зеркало посмотри! Откуда этот звон? Ты что, у паперти милостыню просил?

— У Цезаря кость застряла в гортани, — с трудом сдерживая ярость, процедил Марк, глядя на свои сжатые кулаки. — Задыхался посреди ночи. Пришлось тащить в первую попавшуюся дыру на Таганке. Некоммерческая ветеринарная лечебница в сыром подвале. Там какая-то сумасшедшая соплячка в застиранном балахоне и резиновых перчатках решила устроить мне показательную порку.

Роман с живым интересом подался вперед, забыв про виски.

— И что дальше?

— Орала на меня как на первокурсника. Заставила стоять у стены с салфетками. Когда собаку откачали, этот идиот Цезарь чихнул прямо мне в грудь со всей своей дури. Я поскользнулся на их драном полу и сел в лужу. А когда я бросил этой хамке полтинник на чай за оперативность — она выписала чек на две четыреста, отсчитала сдачу драными сотнями и силой запихала мне все деньги обратно в карман рубашки! Сказала, что подачек от мажоров не принимает, пригрозила уголовным делом за кости и велела катиться ко всем чертям!

В ВИП-лаунже снова повисла тишина.

А через секунду Роман Залесский буквально взвыл от восторга. Он хлопал себя ладонями по коленям, мотая головой.

— Не могу! Господи, какое счастье, что я дожил до этого утра! Великий Марк Воронов, покоритель рублевских львиц, перед которым девки штабелями укладываются на Ибице, получил пинком под зад от санитарки из собачьего распределителя! Да она тебе просто по морде съездила твоим же баблом! Браво, девочка! Дай мне ее адрес, я отправлю ей ящик Дом Периньон с личной благодарностью!

Оскорбленное мужское эго Марка вспыхнуло как сухой порох под палящим солнцем.

Смех партнера, насмешливые взгляды девиц за столиком и воспоминание о моем спокойном, холодном взгляде ударили точно в его самое уязвимое место. Всю свою жизнь Воронов привык побеждать, ломать чужое сопротивление обаянием, властью и банковскими выписками. Сама мысль о том, что какая-то девчонка в стоптанных кроссовках посмела отряхнуть его как назойливую мошку, сводила его с ума.

Марк подался вперед, уперевшись ладонями в столешницу. Его темные глаза сузились, превратившись в два опасных щелевидных зрачка.

— Она обычная нищая наглая девка, — тихо, отчетливо произнес он, и в его голосе звенел опасный металлический скрежет. — Возомнила себя святой великомученицей, потому что живет впроголодь и слаще морковки ничего не пробовала. Считает себя неприступной крепостью. Через неделю она будет смотреть мне в рот и умолять о встрече.

Роман лукаво прищурился, в его взгляде зажегся недобрый охотничий огонек профессионального картежника.

— Брось заливать, Воронов, — протянул Залесский с ядовитой ухмылкой. — Ты для нее — надутый индюк с собачьими соплями на шелке. Она тебя раскусила за три секунды и выплюнула. Спорим, ты у нее даже личный номер телефона выпросить не сумеешь? Ставлю пятьдесят тысяч долларов, что она пошлет тебя при первой же попытке подкатить.

Марк криво, нехорошо усмехнулся.

— Пятьдесят тысяч? Мелко плаваешь, Рома. Если играть — так по-взрослому.

Залесский поднял бровь.

— Слушаю твои условия.

Марк наклонился к самому лицу партнера.

— Мои двадцать пять процентов доли в «Эклипсе» против твоих двадцати пяти процентов. Ровно двести тысяч долларов по текущей рыночной оценке клуба. Ставка — четверть бизнеса.

Роман на секунду опешил. Улыбка сползла с его лица, взгляд стал предельно трезвым и цепким. Двести тысяч долларов были колоссальными деньгами даже для их уровня достатка.

— Срок? — сухо спросил Залесский.

— До полуночи двадцать первого дня, — отчеканил Марк. — Сегодня первый. Условие простое. К финальному вечеру эта строптивая ветеринарная санитарка будет без памяти влюблена в меня, добровольно ляжет со мной в постель и войдет в эти двери на юбилейную вечеринку клуба под руку со мной в качестве моей официальной спутницы.

Роман посмотрел на партнера долгим, оценивающим взглядом, словно взвешивал безумие этого предложения. Жадность и жажда легкого триумфа победили осторожность.

Залесский неторопливо достал из кармана брюк свой смартфон, нажал на значок диктофона и положил аппарат на стол между ними.

— Повтори условия на запись, Марк, — медленно произнес Роман. — Двадцать один день. Четверть клуба стоимостью двести тысяч долларов. Если девчонка не ляжет под тебя или пошлет подальше — твоя доля переходит ко мне без всяких компенсаций.

Марк твердо посмотрел в глазок микрофона.

— По рукам. Двадцать пять процентов клуба на кон. Время пошло.

Они скрепили договор коротким, сухим рукопожатием. Звуковой файл на экране телефона моргнул и сохранился в защищенную память устройства. Роман тут же набросал условия на листке с клубным бланком и подсунул Марку ручку. Две подписи легли под текстом, который обоим тогда казался превосходной шуткой.

Роман откинулся на спинку дивана, довольно потягивая скотч.

— Ну и как ты собираешься ее ломать, Казанова? — хмыкнул он. — Подъедешь к ее подвалу на спорткаре с охапкой из ста роз? Она тебе этот веник засунет в выхлопную трубу. Ты же сам сказал — бабки ее не берут.

Марк потер воспаленный висок пальцами.

В его голове снова прозвучал мой сухой, безапелляционный приказ — «Сегодня в двадцать два ноль-ноль я жду вас на контрольный осмотр гортани Цезаря. Если снова начнет тяжело дышать — сразу возвращайтесь».

И то, как его собственный грозный доберман доверчиво положил морду мне на грудь.

На губах Воронова медленно расплылась холодная, расчетливая улыбка хищника, нащупавшего единственную тропинку сквозь непроходимую топь.

— Она помешана на зверях, — негромко произнес Марк, глядя в темноту за окном. — И она презирает богатых бездельников. Если я припрусь к ней с цветами и бриллиантами — она выставит меня вон. Но она сама приказала мне явиться сегодня в десять вечера со спасенным псом. Я не стану строить из себя щедрого принца. Я приду туда кротким, послушным хозяином, осознавшим свою вину. Если потребуется — надену резиновый фартук, возьму в руки швабру, буду волонтером выгребать кошачьи лотки, мыть полы и держать капельницы. Я влезу ей под кожу через ее же собственные правила. Я заставлю ее поверить, что под шелковой рубашкой бьется чуткое, благородное сердце. А когда она растает и откроется мне — я заберу свои двести тысяч.

Роман тихо присвистнул.

— Воронов со шваброй в собачьем дерьме? Ради такого зрелища мне и доли не жалко. Смотри не заиграйся, мажор.

Было ровно шесть утра, когда Марк спустился в пустой подземный паркинг клуба.

Он сел в глубокое анатомическое кресло своего низкого черного спорткара, бросил ключи на кожаную консоль и посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. На него смотрел незнакомый мужчина с кругами под глазами, в испорченной одежде, пахнущий антисептиком и ночным поражением.