Сценарий для мажора

Крупными черными буквами в центре страницы значилось заглавие — «Слезы на шелку. Автор сценария — коллектив авторов по заказу холдинга Прайм Синема».

Я открыла первую страницу, пробежала глазами начальные диалоги и не сумела сдержать короткого, язвительного смешка. Звук эхом прокатился под сырыми сводами подвала.

— Что-то показалось смешным? — с нарастающим раздражением поинтересовался Сабуров, нахмурив темные брови.

— Смешным? — я подняла на него взгляд, полный искреннего, неподдельного сочувствия. — Вовсе нет, господин продюсер. Это грандиозно. Это подлинная трагедия современной отечественной драматургии. Позвольте процитировать вслух великий текст, ради которого я обязана продать душу и растоптать Чехова.

Я выпрямилась во весь рост на дощатом помосте, приняла нарочито пафосную позу, прижала ладонь к груди и заговорила сладким, приторным голоском дешевой сериальной героини.

— «Сцена первая. Ночной клуб. За столиком сидит Руслан, пожирая Анжелику взглядом голодного степного волка. Руслан берет бокал с шампанским, делает глоток и цедит сквозь зубы — Ты теперь моя птичка, малышка. Твои крылья принадлежат мне. Если вздумаешь улететь в чужое небо, я переломаю тебе кости и посажу на золотую цепь. Анжелика роняет слезинку в бокал и шепчет — Зачем ты мучаешь меня, злой хозяин? Ведь под твоей грубой кожаной курткой бьется раненое сердце благородного рыцаря!..»

Костя за моей спиной не выдержал напряжения и громко фыркнул в кулак, торопливо отвернувшись к кулисе. Тетя Вера всплеснула пухлыми руками, испуганно округлив глаза, а круглолицый Сева в партере согнулся пополам, задыхаясь от беззвучного приступа хохота и с размаху хлопая себя ладонями по коленям.

— О господи помилуй! — простонал Сева, утирая пальцами выступившие слезы. — «Раненый рыцарь в кожаной куртке»! Глеб, ты же божился на совете директоров, что нанял лучших драматургов с центрального телевидения! Кто этот феерический шедевр накатал? Твой шестнадцатилетний племянник за пачку чипсов?

Лицо Сабурова начало медленно каменеть. Ироничная светская полуулыбка мгновенно сползла с его губ, скулы резко побелели, серые глаза превратились в две узкие ледяные щели.

— Ты чересчур пристрастна, Ракитина, — процедил он сквозь зубы, делая широкий шаг к деревянному помосту сцены. — Это крепкий зрительский продукт высшей пробы. Мы создаем кино для десятков миллионов обычных домохозяек по всей огромной стране, нам нет дела до мнения кучки рафинированных снобов из столичных салонов. Массовая аудитория требует понятных страстей, ярких образов и красивой экранной картинки.

— Подобные помои не имеют права называться страстями, — безжалостно парировала я, с сухим щелчком захлопнув глянцевую стопку. — Это называется духовным растлением зрителя, господин Сабуров. Ваши наемные ремесленники понятия не имеют о том, как говорят, думают и чувствуют живые страдающие люди. Персонажи плоские словно картонки от обувных коробок. Они не существуют, они механически бубнят пошлые шаблонные реплики, чтобы заполнить временные интервалы между рекламой чистящих средств и микрофинансовых займов. Вы всерьез осмелились назвать эту куклу волчицей? Она глупая избалованная пустышка с замашками дешевой содержанки. Девица каждые три страницы картинно теряет сознание, рыдает в декольте бандитам и путает искреннюю человеческую боль с истерикой на распродаже туфель!

— Ракитина, подбирай выражения, — в низком голосе продюсера зазвенели предупреждающие металлические ноты. Напряжение в воздухе между нами накалилось до предела.

— Я выбираю каждое слово с абсолютной сценической точностью, — отчеканила я, глядя ему прямо в зрачки. — Вы явились в наш подвальный дом с повадками римского патриция на невольничьем рынке. Швырнули под ноги пачку фальшивых страниц и наивно решили, будто за пять миллионов рублей в этом мире покупается абсолютно все. Мой талант, моя честь, моя профессиональная совесть и тридцать лет бескорыстного труда этого святого старика. Вы свято убеждены, что честная бедность всегда продается с молотка при первой же возможности. Вы привыкли окружать себя услужливой челядью, готовой на цыпочках плясать ради объедков с барского стола. Но вы фатально ошиблись адресом. В этом сыром подвале нет продажных содержанок. Здесь служат артисты.

Марк Савельевич медленно расправил плечи в глубине зрительного зала. В его глазах, еще десять минут назад полных тяжелой безысходности, вспыхнула чистая слеза гордости. Мастер смотрел на меня так, будто я держала сложнейший выпускной монолог перед строгой академической комиссией.

Сабуров стоял неподвижно у самого края авансцены, засунув руки глубоко в карманы кашемирового пальто. Его пальцы внутри дорогой шерстяной ткани сжались в тугие железные узлы. Холеное лицо продюсера перекосила судорога бешеного оскорбленного самолюбия. Человек, привыкший к мгновенному подчинению персонала, подобострастным взглядам режиссеров и благосклонности избалованных светских дам, впервые в своей благополучной биографии напоролся на сокрушительную оплеуху собственному величию.

— Какая пламенная филиппика, — негромко проговорил он, в каждом звуке его голоса закипал сдавленный концентрированный яд. — Просто превосходно. Браво, Олеся Ракитина. Браво, непревзойденная трагическая дива полузатопленного подвала на Таганке.

Он медленно оторвал подошву от каменного пола, поставил ногу на приставную ступеньку и поднялся на дощатый помост сцены.

Шаги его отдавались глухим гулким стуком. Он сократил разделявшее нас расстояние до двух коротких шагов. Тяжелый аромат кардамона, табака и выделанной кожи стал плотным, удушающим. От высокого крепкого тела продюсера веяло опасной силой хищника, готового без колебаний раздавить любого, кто посмел встать поперек его дороги.

— Ты вообразила, что одержала триумфальную победу в словесном споре? — тихо прошипел Сабуров, наклоняясь ко мне и сверля меня взглядом ледяных глаз. — Возомнила себя бессребреницей и хранительницей традиций? Да кто ты есть на самом деле без этих гнилых стен? Голодная гордая оборванка в штопаных трико! Ты перебиваешься грошами, носишь растоптанную обувь, делишь пачку лапши на троих и отогреваешь озябшие пальцы над старой батареей! Этот старый безумец изуродовал твою судьбу, упек в сырую могилу и внушил глупую сказку о том, будто нищета является высшим знаком избранничества!

— Замолчите и не смейте порочить Марка Савельевича! — я шагнула вперед, сокращая дистанцию почти вплотную. Мои щеки пылали яростным жаром, дыхание перехватило.

— Я разнесу всю вашу богадельню в пыль! — рявкнул Сабуров, окончательно отбросив холеный светский лоск. — Через сорок восемь часов судебные исполнители при поддержке бойцов взломают входные решетки кувалдами! Ваши ободранные фанерные декорации полетят в кузов самосвала прямо под осеннюю слякоть! Твоего наставника увезут с тяжелым сердечным приступом в реанимацию, а вам перекроют доступ в это здание навсегда! И куда ты побежишь со своей никому не нужной гордостью? Кто подаст тебе руку помощи? Ты будешь униженно слоняться по коридорам киностудий, стоять в унизительных очередях на массовку и вымаливать у ассистентов по актерам крошечный эпизод без слов в криминальном телесериале!

Его беспощадные слова резали слух острее скальпеля. Разумом я понимала, что каждое его предостережение имело под собой железобетонную основу реальности. Он рисовал нашу неминуемую погибель со страшной деловой точностью акулы большого бизнеса.

Но страха не возникло. Напротив, внутри меня взорвалось ослепительное, непокорное пламя. Все мое естество восстало против его сытой наглости с такой сокрушительной яростью, что в глазах потемнело от прилива крови.

— Лучше я буду честно играть безымянные эпизоды у порядочных людей, чем добровольно стану вашей дрессированной куклой на золотом поводке, — прошептала я, чеканя каждый слог прямо в его холеное лицо. — Забирайте свою фальшивую писанину, господин Сабуров. И убирайтесь вон из нашего театра.

Я резким движением швырнула толстую пачку листов прямо ему под ноги. Белые страницы с шелестом брызнули по темным доскам помоста, покрывая сцену бумажным ковром.

Сабуров оцепенел, глядя на рассыпанный сценарий, затем медленно поднял глаза. В его темных зрачках закипело настоящее бешенство.

Секунду или две в зрительном зале стояла абсолютная, звенящая тишина. Казалось, даже капли дождя за кирпичной кладкой перестали стучать по водосточной трубе.

Сабуров медленно опустил взгляд вниз. Белоснежные листы сценария сериала с жирным заголовком «Слезы на шелку» устилали старые доски сцены. Несколько страниц легли прямо на мыски его начищенных до зеркального блеска итальянских туфель из тончайшей кожи. Продюсер стоял неподвижно, его широкая грудь под кашемировым пальто тяжело вздымалась.

Затем он поднял глаза. И в этом взгляде больше не осталось даже следа светской снисходительности или показного равнодушия. Это был взгляд загнанного в угол, смертельно оскорбленного хищника, которому только что нанесли кровоточащую рану на глазах у стаи.

— Подними, — произнес он очень тихо, почти беззвучно. Но от этого свистящего шуршания по коже побежали крупные мурашки.

Глава 4

— Что вы сказали? — переспросила я, не сдвинувшись ни на миллиметр.

— Я сказал — подними эти бумаги с пола, Ракитина, — вкрадчиво, с расстановкой повторил он, делая еще один шаг вперед и окончательно стирая разделявшую нас дистанцию. Теперь между нашими лицами оставалось едва ли тридцать сантиметров. Я ощущала жар его прерывистого дыхания, пахнущего крепким кофе и табаком. — Опустись на колени перед всей своей труппой. Собери каждую страницу до единого листика. Сложи ровной стопкой обратно в папку, возьми ручку и подпиши контракт.

— Вы бредите, господин Сабуров, — мой голос оставался ледяным, хотя сердце колотилось о ребра с такой силой, что удары отдавались в висках. — Я скорее сдеру с себя кожу живьем, чем опущусь перед вами на колени.

— Тогда я заставлю тебя пожалеть о каждой секунде твоей глупой дерзости, — прошипел он.

Его правая рука молниеносно выметнулась вперед. Пальцы с золотыми запонками на манжете железным капканом сомкнулись на моем тонком запястье.

Хватка оказалась чудовищной. Сабуров занимался боксом или тяжелой атлетикой, в его ладони чувствовалась нечеловеческая, тренированная сила. Он рванул меня к себе, заставляя сделать шаг вперед и вплотную прижаться к твердой шерсти его пиджака.

— Отпусти ее, скотина! — истошно взревел Костя из глубины сцены.

Мой партнер подхватил со стула бутафорский револьвер и бросился вперед, сжимая его в руке, словно намеревался размозжить продюсеру череп куском папье-маше.

Сабуров даже не повернул головы в сторону приближающегося парня. Он лишь бросил через плечо короткий, убийственный приказ.

— Сделай еще один шаг, сопляк, — и завтра утром твои документы лягут на стол во все актерские агентства страны с черной меткой. Тебя не возьмут даже ростовой куклой раздавать листовки у вокзального туалета. Ты навсегда забудешь дорогу в профессию.

Костя замер на полушаге, тяжело дыша. Его юношеские кулаки дрожали от бессильной ярости, в глазах плескались слезы унижения.

— А с тобой, строптивая птичка, разговор особый, — продолжал Сабуров, вдавливая свои пальцы в мою кожу так, что суставы хрустнули. Он приблизил свое холеное, безупречное лицо к моим губам, в его серых глазах клубилась темная ярость. — Ты сейчас возьмешь ручку. Или через два часа к этому подвалу подгонят тяжелую строительную технику. Я лично прослежу, чтобы ваши декорации, ваши старые костюмы и ваш выживший из ума наставник вылетели на мокрый асфальт под колеса проезжающих машин.

Его пальцы жгли запястье невыносимой болью. Боль пульсировала в предплечье, но вместо покорности она породила во мне ледяную, расчетливую ярость загнанного зверя.

Нас четыре года учили сценическому движению. Четыре года преподаватель биомеханики вбивал в наши головы простейшие законы рычага, инерции и освобождения от захватов. Театр — это жестокое физическое ремесло, где тело обязано повиноваться импульсу разума быстрее, чем мозг успеет испугаться.

Я резко повернула кисть внутрь, направляя большой палец своей руки в самое уязвимое место между его большим и указательным пальцами, и одновременно сделала резкий короткий толчок локтем вниз, перенося центр тяжести на правую ногу.

Большой палец Сабурова соскользнул с моей кисти. Он дернулся за ускользнувшей рукой, а я уже развернулась к суфлерской будке.

В ту же секунду моя левая рука метнулась к небольшому столику у суфлерской будки.

Марк Савельевич, подойдя к сцене, оставил там наш священный суфлерский экземпляр чеховской «Чайки». Увесистый, пухлый том в триста пожелтевших страниц, намертво сшитый просмоленной вощеной дратвой, с тяжелыми уголками из прессованного картона и медными заклепками на корешке. Книга, впитавшая в себя три десятилетия театрального пота, актерских слез и великих смыслов.

Я не раздумывала ни доли секунды. Внутри меня действовал чистый, первобытный инстинкт оскорбленной человеческой чести.

Я перехватила фолиант обеими руками, сделала короткий пружинистый шаг вперед, вкладывая в движение всю силу плечевого пояса, корпуса и накопленной ненависти, и с размаху влепила тяжелым чеховским томом прямо по холеному лицу продюсера-миллионера!

Звук получился оглушительным.

Плотная стопка вековых страниц с сухим треском и пушечным грохотом врезалась в левую скулу Сабурова.

Удар был настолько мощным, что ветхий переплет книги не выдержал. Вощеная дратва с жалобным визгом лопнула, медные скобы разлетелись в стороны, и сотни пожелтевших чеховских страниц веером брызнули в полумрак зрительного зала. Они закружились в воздухе, словно стая испуганных белых птиц, медленно оседая в бледном луче театрального софита.

Сабуров от неожиданности и чудовищной силы удара качнулся, сделал судорожный шаг назад и едва удержал равновесие на краю помоста.

Его рука мгновенно метнулась к лицу.

Длинные холеные пальцы с безупречным маникюром коснулись левой скулы. На породистой белой коже прямо на наших глазах начала набухать багровая, наливающаяся кровью полоса с четким отпечатком картонного корешка. Кожа на скуле лопнула, из тонкой ссадины выступила крошечная рубиновая капля и медленно поползла вниз в темную щетину на подбородке.

В зале воцарился кромешный, парализующий ужас.

Тетя Вера у входа беззвучно осела на деревянную скамью, прижав фартук к побелевшим губам. Костя застыл с открытым ртом, боясь пошевелиться. Марк Савельевич в шестом ряду медленно закрыл глаза и судорожно перекрестился дрожащей рукой.

Круглолицый Сева в партере застыл на месте, его глумливая ухмылка сползла с круглого лица, сменившись выражением полнейшего шока.

Я стояла посреди сцены, тяжело дыша через нос. Моя грудь вздымалась под шерстяной кофтой, в опущенных руках остался зажат лишь оторванный серый корешок ледеринового переплета. Пальцы мелко дрожали от бешеного выброса адреналина, в ушах звенела оглушительная тишина.

Сабуров медленно опустил ладонь. Он посмотрел на кончики своих пальцев, испачканные каплей собственной крови.

Затем его голова очень медленно, с пугающей плавностью повернулась ко мне.

Я приготовилась ко всему. К тому, что он бросится на меня с кулаками, начнет душить, прикажет своим охранникам скрутить мне руки или разобьет мне лицо. Я смотрела на него в упор, не опуская подбородка, готовая принять любую расплату за содеянное.

Но того, что произошло в следующее мгновение, не ожидал никто.

Я подняла обрывок переплета перед грудью. Сабуров посмотрел на этот жалкий щит, потом на меня. Он медлил, и от этой паузы мне стало страшнее, чем от его крика.

Его темные брови медленно поползли вверх. В глубине ледяных серых глаз, где секунду назад бушевала ярость оскорбленного барина, внезапно вспыхнул совершенно иной огонь. Темный, обжигающий, голодный и пугающе хищный интерес.

Он провел языком по пересохшим губам, слизывая металлический привкус крови. И на его избитом лице медленно, мучительно расцвела настоящая, искренняя, почти безумная улыбка.

Человек, привыкший покупать любые женские тела и души оптом и в розницу, впервые в своей сытой жизни встретил силу, которую невозможно было запугать чековой книжкой.

Мертвую тишину разорвал одинокий хлопок в ладоши.

Затем последовал второй, третий, и наконец из глубины зрительного зала донесся оглушительный, захлебывающийся взрыв хохота.

Круглолицый Сева буквально скатился со своего места в проход между рядами, держась за живот обеими руками. Он топал ногами в замшевых ботинках по пыльному ковролину, вытирал рукавом кожаной куртки слезы и хохотал так громко, что под сводами звенело эхо.

— Браво! — орал Сева, захлебываясь от восторга. — Святые угодники, браво, бис! Первый раз в своей грешной жизни вижу, чтобы главному кинопродюсеру столицы, человеку из списков самых завидных холостяков года, влепили по наглой морде классической литературой конца девятнадцатого века! Глебушка, дружище, я готов был заплатить любые миллионы, чтобы заснять этот исторический кадр! Антон Павлович Чехов лично передал тебе пламенный кинематографический привет!

Сабуров даже не повернул головы в сторону упивающегося зрелищем приятеля. Его холодное внимание было целиком приковано ко мне.

Он медленно вынул из нагрудного кармана пиджака безупречно сложенный шелковый платок дымчато-серого цвета. Аккуратным, скупым движением прижал тонкую ткань к горящей скуле, промокнув выступившую кровь. Взглянул на темное пятнышко на шелке и небрежно убрал платок обратно.

Никакой ярости на его лице больше не читалось. Напротив, холеные черты продюсера приобрели выражение предельной, пугающей деловой собранности. В глубине серых глаз горел холодный огонь игрока, увидевшего перед собой по-настоящему высокую, опасную ставку.

— Хватит цирка, Сева, — негромко произнес Сабуров. Приятель захлебнулся очередной шуткой. Глеб дождался тишины и снова посмотрел на меня.

Он опустил руку во внутренний карман своего кашемирового пальто и извлек на свет плотный лист гербовой бумаги с синими квадратными печатями и нотариальными штампами.

Неспешным шагом он подошел к самому краю сцены и положил документ на угол дощатого настила, прямо поверх нескольких разрозненных страниц чеховской пьесы.

— Что это? — глухо спросил Марк Савельевич, поднимаясь с кресла и медленно подходя к авансцене.

— Это договор цессии, уважаемый мастер. — Сабуров прижал бумагу к доскам двумя пальцами, чтобы сквозняк не унес ее вслед за Чеховым. — Право требования вашего долга. Дом мне не принадлежит, но с этим листом я могу потребовать взыскания. А могу дать отсрочку. Выбирайте, что вам интереснее услышать.

Марк Савельевич судорожно вздохнул, прижав узловатую ладонь к области сердца. Его лицо стало землисто-серым.

— Значит, вы все-таки решили стереть нас в порошок, — прошептала я, чувствуя, как от ярости пересыхает во рту. — Решили отомстить за свою уязвленную спесь?

— Месть — удел слабых и бедных неудачников, Ракитина, — ледяным тоном отозвался продюсер, сделав шаг вперед и заглядывая мне прямо в глаза. — В большом бизнесе эмоции списывают в графу убытков. Ты только что наглядно доказала, что обладаешь взрывным характером и умеешь драться до последней капли крови. Это редкое качество. Но в реальной взрослой жизни побеждают не бессмысленными истериками, здесь верх берут профессиональным мастерством и железной дисциплиной.

Он выдержал долгую паузу, наблюдая за тем, как тяжело и прерывисто вздымается моя грудь.

— Я не стану подавать заявление в полицию по факту нападения, — продолжил Сабуров, чеканя каждое слово. — Хотя разбитая скула и свидетельские показания гарантируют тебе вполне реальную судимость и волчий билет во всех театрах страны. Я предлагаю тебе пари. Честное профессиональное пари на тридцать дней.

Слово повисло в воздухе, словно брошенная на середину сцены боевая граната.

— Какое пари? — настороженно спросила я, сжимая в кулаке обрывок ледеринового переплета.

Глава 5

— Тридцать календарных дней, Ракитина. Я работаю здесь, в твоем театре, и своими глазами смотрю, как вы производите свое великое искусство. Ты готовишь премьеру. В последний вечер месяца мы показываем ее публике. Если после месяца рядом со мной ты все еще предпочтешь этот подвал моему контракту — долг я прощаю. А если передумаешь, подпишешься на сериал. Тогда и долги оплатишь сама. Покажешь мне, чего стоит твоя профессиональная совесть, когда перед носом лежит настоящий гонорар.

Я недоверчиво прищурилась, пытаясь разгадать скрытый подвох в его словах.

— А какова цена вопроса?

— На время пари взыскание приостанавливаю, — произнес Сабуров. — Это впишем сразу. Если я проиграю, театр получает погашение долга и десять лет оплаченной мной аренды. С владельцами договорюсь. Захотят задрать цену — разница моя. Ты требуешь от искусства вечной жизни? Вот тебе десять лет за мой счет. Дальше разбирайтесь с вечностью сами.

В зале послышался судорожный вздох тети Веры. Костя вскинул голову, его глаза расширились от потрясения. Десять лет бесплатной аренды в центре Москвы на Таганке. Для нашего театра это означало вечную жизнь и полное творческое спасение.

— А если я проиграю? — тихо спросила я, понимая, что бесплатный сыр бывает только в смертоносных мышеловках.

— Если ты сама выберешь сериал, подпишешь трехлетний контракт на первоначальных условиях. Снимешься в шестнадцати сериях без права править текст. Если сорвешь наш показ без уважительной причины — пари прекращается, отсрочка тоже. — Улыбка Сабурова стала острой, словно бритва. — И тогда опять останешься один на один с владельцами дома. Посмотрим, сколько протянет твоя святая труппа.

— Глеб, ты окончательно спятил! — раздался громкий свист со стороны прохода.

Сева взбежал по ступенькам на подмостки, его круглое лицо сияло азартным румянцем.

— Ты ставишь судьбу нового сериала на капризы девицы, которая только что разбила тебе лицо фолиантом? — Сева повернулся ко мне, окинув жадным оценивающим взглядом. — Да она же сожрет тебя живьем за первую неделю! Она принципиальная, она гордая, она тебя на площадке при всей группе выставит полным дураком!

— Это мои риски, Сева, — бросил Сабуров, не сводя взгляда с моего лица.

— Нет, братишка, ты хотя бы понимаешь, куда записываешься? — Сева хищно потер пухлые ладони. — Здесь же утром пол моют. Руками. И пахнет этим вашим... как его... трудом. Я бы посмотрел, как ты срываешь инвесторский звонок ради ведра!

— Ты много на что любишь смотреть, Сева. Помогать пока не пробовал.

— Значит, решил впечатлить барышню? — Он обошел Глеба, будто прикидывал место для камеры. — Тридцать дней в подвале. У тебя пальто за одну смену умрет. А она еще заставит тебя Чехова учить!

Я перехватила оборванный корешок книги.

— Чехов начинается с умения слушать, — сказала я. — Поэтому для вас обоих это будет очень длинный месяц.

Сева фыркнул. Глеб же впервые посмотрел на меня без готовой реплики. На скуле у него проступила новая капля крови, но к платку он больше не потянулся.

— Хорошо, — сказал он. — Убедила. Посмотрим, кто первым попросится обратно в нормальную жизнь.

— И на выходе проверьте, не унесли ли вы с собой частную собственность, — добавила я, кивнув на его туфлю. К подошве прилипла страница «Чайки».

Сева заржал. Глеб медленно снял лист, расправил его о колено и положил на стол. Очень бережно. От этой нарочитой бережности мне захотелось ударить его еще раз.

Затем продюсер снова шагнул ко мне. Теперь между нами оставался лишь один шаг.

— Твое слово, Ракитина. Ты принимаешь вызов? Или твое хваленое служение искусству заканчивается там, где требуется проявить элементарную смелость?

Я повернула голову. Марк Савельевич успел вернуться на свое место в шестом ряду. Великий, святой старик, который подобрал меня на вступительных экзаменах, три года делился со мной последним куском хлеба и научил верить в человеческое достоинство. Он сидел, держась за грудь, и в его потухших глазах стояла немая просьба не губить себя ради старых кирпичей.

Но я знала, что не смогу жить дальше, если позволю вышвырнуть его на улицу.

Я глубоко вдохнула сырой подвальный воздух, пахнущий канифолью, пылью и надвигающейся бурей.

— Я принимаю ваше пари, господин Сабуров, — громко и четко произнесла я. — Но на моих собственных нерушимых условиях.

Брови продюсера взлетели вверх от изумления.

— Ты еще смеешь ставить условия?

— Смею, — твердо ответила я, расправив плечи. — Первое. Вы больше не хватаете меня. Прикосновения только с моего согласия, рабочая страховка — по необходимости. Нарушите границу — театр победил. Второе. Рабочая смена здесь с девяти до восьми. После восьми только по взаимному согласию. Никаких обязательных ресторанов и поездок к вам домой. Третье. В театре вы подчиняетесь мне и завпосту. Моете, носите, прибиваете. Телефон на время смены сдаете дяде Паше, срочные звонки делаете с моего. Четвертое. Ни роли, ни реплики, ни состав труппы вы не покупаете. Художественные решения остаются за Марком Савельевичем. Согласны? Тогда пишите.