Болевой приём для мажора

Анна Шилд

Болевой приём для мажора

Болевой приём для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

В подвале спортшколы «Юность» на Автозаводской пахло именно так, как должен пахнуть правильный зал дзюдо с сорокалетней историей. Сухой сосновой канифолью для обуви, терпким соленым потом трех поколений районных пацанов, вытертым желто-синим винилом татами и пыльной штукатуркой, которая неспешно осыпалась с кирпичных стен всякий раз, когда на ковер роняли тяжеловеса.

Я стояла на одном колене на краю мата и в сотый раз за вечер поправляла левую пятку девятилетнего Ваньки Сорокина. Ванька пыхтел, раздувал конопатые щеки и отчаянно пытался удержать равновесие в передней стойке. Шнурок его белого пояса развязался, вытертые штанины кимоно пузырились на коленях, а язык от усердия высунулся почти до подбородка.

— Не заваливай таз, Вань. — Я чуть повернула его ступню носком внутрь; Ванька тут же перестал качаться. — Опора идет в подушечки пальцев, центр тяжести внизу. Если ты стоишь на пятках, тебя смахнет любой первоклассник обычным движением стопы. Дзюдо — это физика рычага и геометрия устойчивости. Поймал баланс — выиграл схватку. Потерял баланс — считаешь доски на потолке.

— Понял, Татьяна Андреевна, — прохрипел Ванька, судорожно втягивая живот. — Я держу. Я как скала.

— Скала у нас пока покачивается на ветру. Плечи опусти. Дыши животом.

Из открытой двери маленькой тренерской пахнуло крепким индийским чаем со смородиновым листом. Сан Саныч, наш бессменный директор и мой единственный наставник с семи лет, сидел за скрипучим фанерным столом в вылинявшей синей олимпийке со старыми белыми буквами на спине. Он медленно помешивал ложкой в граненом стакане в алюминиевом подстаканнике и с тихой усмешкой наблюдал за нами сквозь мутные очки в роговой оправе.

— Ты его не муштруй как в сборной, Танюша, — негромко подал голос старик, пряча улыбку в седые усы. — Пацан второй месяц на ковре. Дай мышцам привыкнуть к собственной тяжести.

— Если мышцы сразу не привыкнут стоять ровно, Саныч, на соревнованиях через год ему оторвут куртку вместе с рукавом, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Правильная стойка спасает от больницы надежнее любого защитного шлема.

Остальные восемнадцать пацанов из младшей группы гуськом бегали по периметру зала, шлепая босыми пятками по стыкам покрытий. Воздух звенел привычным монотонным шумом детской тренировки — отрывистые выдохи, шуршание плотного хлопка, хлопки ладоней о настил при учебных перекатах.

И ровно в семнадцать сорок пять этот уютный борцовский ритм разорвало в клочья.

С улицы, сквозь полуподвальные зарешеченные окна с мутными стеклами, докатился низкий, утробный, дрожащий рокот. Такой звук не издает ни один нормальный городской автомобиль. Это был тяжелый басовитый рык мощного турбомотора с настроенным выхлопом. Вибрация мгновенно ударила по стеклам. Старый плафон под потолком жалобно задребезжал, осыпав на подоконник крупицы засохшей замазки. На улице взвизгнула широкая низкопрофильная резина.

Раздался глухой хруст раскрошившегося бордюрного камня. Кто-то наглый, тяжелый и абсолютно уверенный в собственной безнаказанности заехал двумя правыми колесами прямо на пешеходный тротуар, с грохотом перекрыв вход на наше узкое бетонное крыльцо.

— Ого, — выдохнул Ванька, напрочь забыв про стойку и повернув веснушчатый нос к окну. — Танк приехал.

— Стоять в позиции, Сорокин, — скомандовала я, хотя внутри уже поднялась знакомая холодная волна спортивной злости.

За окном замер огромный, матово-черный, с бликами фонарей на стеклах внедорожник. Мерседес-АМГ Г63 последней сборки. Прямоугольная туша на двадцатидюймовых кованых дисках, тонированные в глухую черноту стекла, хищная решетка радиатора и массивные трубы глушителей под порогами. Машина стояла в миллиметре от детских самокатов, прислоненных к ржавым перилам крыльца.

Дверь подъезда распахнулась с пинка. Наш видавший виды дверной доводчик жалобно звякнул лопнувшей пружиной, и тяжелая деревянная створка со всего маха ударилась об ограничитель.

В тренировочный зал вошел человек.

Ему было около двадцати восьми. Высокий, под метр девяносто, с широким разворотом плеч и породистой осанкой завсегдатая дорогих столичных клубов. Темные густые волосы уложены с той нарочитой небрежностью, за которую в барбершопах на Патриарших берут месячную зарплату школьного учителя. На нем было расстегнутое бежевое пальто из невесомого итальянского кашемира, темно-серые шерстяные брюки с идеальными стрелками и тонкий джемпер цвета графита, плотно обтягивавший рельефную грудь.

Но главное преступление находилось внизу.

На ногах пришельца красовались безупречные кожаные лоферы коньячного оттенка. Надетые, разумеется, на босую ногу — по последнему писку журнальной моды, невзирая на сырой московский ноябрь. И в этих самых уличных туфлях, несших на подошвах дорожную слякоть и бензиновую пленку с асфальта, лощеный незнакомец задержался на пороге, оглядел босых ребят и с ленивым цоканьем каблуков шагнул прямо на чисто вымытые сине-желтые маты.

Пацаны в строю замерли. В зале повисла гулкая, неестественная тишина. Только вода капала где-то в углу из старой батареи.

Глеб Шахов — а это был именно он, хотя его громкую фамилию я узнала лишь парой часов позже — брезгливо скривил породистый рот, оглядывая наш зал. Его взгляд скользнул по облупленным углам, по фанерному щиту с пожелтевшими грамотами десятилетней давности, по старым чугунным гирям у шведской стенки и остановился на пацанах в заплатанных куртках.

В правой руке он лениво покручивал тяжелый металлический брелок с тремя лучами в круге.

— День добрый, труженики тыла, — бархатным, глубоким баритоном произнес гость, даже не подумав сделать шаг назад к порогу. — Кто тут старший по сараю? Заведующий, директор, старший истопник? Мне нужен тот, кто подписывает бумаги по аренде складских площадей подвала.

Сан Саныч в тренерской медленно опустил стакан на блюдце. Чайная ложка звякнула о край. Старик нахмурился, но с места не сдвинулся, прекрасно зная, что в этом зале правила устанавливаю я.

Я медленно поднялась с колена. Мой потертый черный тренировочный пояс был плотно затянут на два тугих узла. Рост метр семьдесят два, пятьдесят девять килограммов сухих тренированных мышц, собранных под плотной хлопковой тканью кимоно. Волосы забраны в тугой пучок на затылке, ни одной выбившейся пряди.

Я сделала три неслышных шага босыми ногами по татами, остановившись ровно в полутора метрах от начищенных коньячных туфель.

— Обувь снимают при входе на ковер. — Я посмотрела на мокрый след у его носка, потом ему в лицо. — На стене у двери висит табличка на двух языках. Для тех, кто умеет читать.

Шахов моргнул. Впервые с момента своего эффектного явления он опустил глаза и посмотрел прямо на меня.

На его лице отразилось искреннее, неподдельное недоумение. Затем губы мажора дрогнули в ленивой, снисходительной усмешке. Он явно принял меня за чью-то старшую сестру, случайную помощницу или в лучшем случае девочку на побегушках, которой доверили присматривать за малышней, пока тренеры пьют чай. В его холеных глазах цвета мокрого асфальта вспыхнул знакомый хищный огонек избалованного самца, привыкшего брать женщин одним щелчком пальцев.

— Ого, — протянул он, скользнув взглядом по моей фигуре, по открытой шее и ключицам. — Какая грозная дюймовочка. А я думал, в таких сырых подвалах водятся только усатые пенсионеры в трико с вытянутыми коленками.

Он сократил дистанцию на шаг. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала, хорошим табаком и безграничной наглостью человека, чей банковский счет позволяет плевать на любые правила приличия.

— Послушай, красавица, — он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного полушепота. — Бросай ты эту возню с детским садом. Пыль, пот, сквозняки, копеечная зарплата. Поехали со мной в настоящий клуб на набережной. У меня сеть «Апекс Прайм», слышала про такую? Панорамные кардиозоны, вид на башни Сити, спа-комплекс, мраморные раздевалки. Я покажу тебе, как выглядит настоящий взрослый фитнес и нормальная жизнь.

Шахов переложил брелок в левую руку, достал из кармана карту клуба и самодовольно протянул ее правой рукой. Ладонь с ухоженными ногтями и массивной печаткой из белого золота на безымянном пальце миновала мою выставленную ладонь и двинулась к моей талии. В пальцах он держал блестящую пластиковую карту с тисненой золотой надписью, намереваясь небрежным жестом сунуть ее мне за плотный отворот дзюдоги.

Пацаны за моей спиной синхронно затаили дыхание. Даже Ванька забыл закрыть рот.

С точки зрения биомеханики его движение было катастрофой. Плечо поднято, локоть открыт, корпус завален вперед, опора на правую пятку перегружена, левая нога висит в воздухе без надежного сцепления с поверхностью. Идеальная, хрестоматийная мишень для классического контрастирующего приема самообороны.

Я не стала читать лекцию о личных границах.

В тот момент, когда холеные пальцы мажора находились в пяти сантиметрах от моего пояса, моя левая рука метнулась вперед хлестким, коротким ударом змеи. Пальцы захлопнулись на лучезапястном суставе Шахова, фиксируя основание большого пальца снизу вверх. Классический болевой залом кисти наружу — прием котэ-гаэси, отточенный тысячами повторений на сборах.

Шахов дернулся следом за кистью, пытаясь освободить руку.

Улыбка соскользнула с лица Глеба быстрее, чем капля пота со лба. В его серых глазах сверкнула дикая, паническая боль. Дыхание перехватило, рот беззвучно открылся, а колени сами собой подогнулись к матам, повинуясь закону анатомического рычага.

— Эй... ты че... пусти... — выдавил он хриплым, сорванным шепотом.

Но отпускать я не собиралась.

Без единой доли секунды задержки, продолжая вытягивать захваченную руку на себя и ломая его осанку, я сделала короткий подшаг правой ногой вперед. Вкрутила правое бедро точно под его центр тяжести, плотно прижалась спиной к его расстегнутому кашемировому пальто, обхватила его за спину второй рукой и выпрямила колени с мощным, взрывным доворотом корпуса влево.

Бросок через бедро — чистейший, канонический о-госи.

Сто восемьдесят восемь сантиметров лощеного столичного миллионера, упакованного в кашемир и золото, оторвались от пола с легкостью соломенного чучела. Он описал в пыльном воздухе зала идеальную широкую дугу. Его бежевые полы пальто взметнулись крыльями испуганной птицы, брелок от внедорожника со свистом вылетел из разжавшихся пальцев.

Грохот падения сотряс перекрытия старого здания.

Глеб Шахов врезался лопатками в жесткое татами с таким раскатистым хлопком, будто в центре Москвы разорвался артиллерийский снаряд. Из его легких со свистящим кашлем выбило весь воздух до последней молекулы. Диафрагма мажора спазмировалась, глаза выкатились из орбит, а рот жадно хватал воздух, как у выброшенного на бетонную набережную сома.

И тут сработал закон идеального сценического финала.

В момент сокрушительного приземления правый кожаный лофер соскочил с холеной ноги Шахова. Обувь описала высокую параболу над ковром, просвистела мимо остолбеневшего строя пацанов и с оглушительным жестяным звоном плюхнулась точно в старое цинковое ведро с мыльной жижей, приготовленное дежурными для уборки зала после смены. Фонтан грязных серых брызг взметнулся до самого подоконника.

— Иппон! — истошно, на весь подвал завопил девятилетний Ванька, подпрыгивая на месте и победно вскидывая кулак. — Чистая победа! Дядя улетел в космос!

Глава 2

Остальные пацаны прыснули, безуспешно зажимая рты ладонями. Зал наполнился сдавленным, счастливым детским гоготом.

Я сделала полшага вперед и опустила босую ступню на мат в двух сантиметрах от породистого, идеального носа распластанного Шахова. Он лежал на спине, судорожно втягивая воздух посиневшими губами. Его кашемировое пальто помялось, шелковая подкладка задралась на уши, а левая рука судорожно прижимала к животу пульсирующее болью правое запястье.

— Объясняю один раз, для особо одаренных инвесторов, — негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в его контуженный мозг, произнесла я. — Первое. Обувь снимают на резиновом коврике у входной двери. Второе. Локти при броске держат ближе к телу, чтобы не собирать плечевые связки по частям в травмпункте. И третье. Если твои руки еще раз дернутся в сторону моей талии, красавчик, я проверю на прочность твой локтевой сустав.

Глеб с трудом сфокусировал мутный взгляд на моем лице. На его холеных щеках проступали багровые пятна удушья и чудовищного, невыносимого позора.

Из дверей тренерской неспешно вышел Сан Саныч. Старик держал в руке надкусанную сушку, с интересом разглядывал лежащее на ковре тело в кашемире и покачивал седой головой.

— Танюша, — укоризненно вздохнул наставник. — Я же просил поаккуратнее. Погляди, в третьем ряду штукатурка с потолка опять на маты осыпалась. Кто подметать будет?

— Он и будет, если через пять секунд не покинет территорию, — отрезала я.

Шахов зашевелился. Превозмогая боль в отбитой спине и ноющей кисти, он перевернулся на четвереньки. Его породистый лоб был перемазан темной пылью с ковра. Правая босая нога нелепо волочилась по полу. Он пополз к выходу, отчаянно цепляясь пальцами за стыки матов, под дружное улюлюканье детворы.

У подоконника он нашел цинковое ведро, с омерзением выудил из мутной жижи промокший до нитки лофер и, хромая на одну ногу, вывалился на улицу.

Дверь захлопнулась. Через десять секунд за окном яростно, до визга в цилиндрах взревел мощный мотор, и тяжелый внедорожник с пробуксовкой сорвался с тротуара, умчавшись в сторону набережной.

Я повернулась к залу, глубоко вдохнула и поправила пояс.

— Шоу окончено, орлы. Ванька, на исходную. До конца тренировки еще сорок минут. Кто уронит стойку — делает пятьдесят отжиманий на пальцах. Работаем!

После тренировки я отправила ребят по домам, лично проследив, чтобы каждого младшего забрали родители. Сан Саныч остался в подсобке возиться с отчетными ведомостями за прошлый квартал. Я приняла быстрый горячий душ в нашей крошечной душевой, где из пяти леек исправно работала ровно одна, натянула привычные серые спортивные штаны, безразмерное черное худи с капюшоном и старые беговые кроссовки.

До дома на Дубровке я добралась пешком за двадцать минут. Холодный сырой воздух приятно остужал горящие после тренировки скулы. Я жила в скромной двухкомнатной квартире в кирпичной пятиэтажке, доставшейся мне от бабушки. Старый диван, полка со спортивными кубками и медалями, тяжелый чугунный чайник на плите и тишина.

Я заварила ромашковый чай, нарезала ржаной хлеб с сыром и только уселась за стол, как мой телефон на подоконнике начал вибрировать с настойчивостью отбойного молотка.

Первым позвонил Денис, мой давний спарринг-партнер по юношеской сборной, который теперь вел секцию самбо в соседнем районе.

— Танька, ты жива? — вместо приветствия заорал он в трубку так громко, что мембрана захрипела. — Ты кого там сегодня через бедро приложила?

— Очередного хама без сменной обуви. — Я откусила бутерброд и зажала телефон плечом. — А что такое?

— Что такое? Ты открой районный чат! Один из папаш, который сидел на лавке у крыльца и ждал сына, снял весь твой коронный номер на камеру с зумом через открытую дверь! Там видно все в деталях. Как лощеный хлыщ пальцы гнет, как ты вяжешь ему кисть, и как его ботинок с металлическим звоном летит прямо в ведро для мытья полов! Ролик за два часа набрал тридцать тысяч просмотров в районных пабликах, а потом утек в городские каналы!

Я отложила надкусанный хлеб, сбросила звонок и открыла ленту сообщений.

Телефон раскалился от уведомлений. Видео висело во всех спортивных и городских группах столицы. Подписи пестрели язвительными заголовками вроде «Мастер спорта доходчиво объясняет правила приличия» и «Полет мажора в помойное ведро на Автозаводской». Комментарии сыпались сотнями в минуту, народ искренне наслаждался бесплатным цирком.

О том, что в этот самый час происходило на другом конце Москвы, в сияющем стекле небоскребов, я узнала гораздо позже. Полную запись тех ночных событий мне сунут под нос лишь через месяц, когда карточный домик рухнет с оглушительным треском. Но восстановить ту картину по секундам оказалось пугающе просто.

В закрытом элитном клубе «Панорама» на шестьдесят втором этаже башни «Федерация» в Москва-Сити пятничный вечер только набирал обороты.

Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночную столицу, раскинувшуюся внизу светящейся паутиной золотых проспектов и черных изгибов реки. В воздухе висел тяжелый аромат селективного парфюма, дорогого табака и сухого шампанского. Из мощных акустических колонок под потолком бил глубокий, гипнотический электронный бас, от которого мелко вздрагивали кубики льда в тонких хрустальных бокалах.

Глеб Шахов сидел в самом углу полупустой ВИП-ложи, на высоком барном стуле из черной кожи возле подсвеченной снизу ониксовой стойки.

Он успел сменить перепачканное пальто и запыленные брюки на свежую шелковую рубашку полуночно-синего оттенка и темные дизайнерские джинсы. Но переодевание не спасало от последствий падения на наш жесткий подвальный настил. Каждое движение лопаток отзывалось тупой, тягучей вспышкой боли в пояснице. А правое запястье под манжетой распухло, налилось багровым жаром и требовало плотной тугой повязки.

Шахов держал в левой ладони тяжелый граненый рокс с двойной порцией двенадцатилетнего шотландского виски и угрюмо смотрел на янтарную жидкость. Он прижимал холодное стекло к ноющей скуле, пытаясь убедить себя, что позорная сцена в подвале останется тайной между ним, старым тренером и горсткой сопливых пацанов.

Этим наивным надеждам оставалось жить ровно три минуты.

Тяжелые зеркальные двери ВИП-зоны с грохотом распахнулись. В зал шумно ввалилась компания постоянных завсегдатаев столичных тусовок. В центре процессии шествовал Артур Багиров — давний приятель, постоянный конкурент по клубным проектам и главный ядовитый завистник Шахова.

Артур был ровесником Глеба, но выглядел совершенно иначе. Смуглый, жилистый, с хищными восточными чертами лица, в расстегнутом бордовом бархатном пиджаке поверх голой груди, на которой мерцала массивная бриллиантовая цепь в палец толщиной. Его сопровождали три длинноногие модели с одинаковыми надутыми губами и бокалами коктейлей в тонких пальцах.

В правой руке Багиров сжимал включенный смартфон. На его губах играла откровенно издевательская, торжествующая ухмылка человека, сорвавшего главный куш в казино.

— Расступитесь, господа! — загремел Артур на всю ложу, перекрывая клубную музыку и взрываясь театральным хохотом. — Дорогу великому фитнес-магнату! Снимите шляпы перед грозой столичного бомонда!

Артур целенаправленно прошагал к стойке, растолкал скучающих официантов и с размаху опустил ладонь на плечо Глеба. Тот дернулся от острой боли в ушибленной ключице и сжал челюсти так, что на скулах вздулись твердые желваки.

— Чего тебе надо, Багиров? — сквозь зубы процедил Шахов, не поворачивая головы.

— Мне? Да мне ничего не надо, братишка! — Артур буквально захлебывался от восторга, разворачивая экран телефона прямо перед глазами приятеля. — Мне весь вечер в личку друзья скидывают это кинематографическое чудо! Полюбуйтесь, дамы! Наш непобедимый Глебушка осваивает партер в районной спортшколе!

Артур нажал кнопку воспроизведения и выкрутил громкость на максимум.

На ярком экране мобильника в высоком разрешении крутился ролик. Вот Шахов входит в зал в своих лоферах. Вот он тянет холеную руку к талии невысокой девушки в темно-синей куртке. Вот девушка делает молниеносный перехват, подшаг, резкий взрыв бедер — и роскошное тело миллионера взлетает к потолку, распластавшись в воздухе. Звучит глухой хлопок о маты, лофер свистит через весь экран и с веселым бульканьем погружается в серое ведро с грязной водой.

Девицы за спиной Артура прыснули в кулачки. За соседними столиками раздались первые смешки, которые за секунду переросли в откровенный, дружный гогот всей тусовки.

— Какой бросок, а? Какая пластика полета! — глумился Багиров, прижимая руку к груди. — Ты летел красивее чартерного рейса на Мальдивы, Шахов! А звук приземления какой сочный, чисто спелый арбуз с фуры уронили! Скажи честно, туфлю из помойки сам вылавливал или попросил тренера подсобить половой тряпкой?

Глеб медленно поставил бокал на полированный камень стойки. Стекло глухо стукнуло о поверхность. Пальцы Шахова мелко дрожали от бешенства, в глазах плескалась глухая, первобытная ярость. Быть избитым в темном переулке — неприятно, но объяснимо. Но стать всеобщим посмешищем для золотой молодежи Москвы, быть униженным девчонкой из спортзала на глазах сотен тысяч зрителей в сети — это был смертный приговор его безупречной репутации.

— Заткнись, Артур, — тихо и очень отчетливо произнес Глеб. — Она дернулась неожиданно. Обычная дворовая оторва с поставленным приемом. Знал бы я, что она полезет в драку, заблокировал бы на входе.

— Да ладно тебе оправдываться! — Багиров сделал глоток шампанского из бокала спутницы. — Тебя уложила на лопатки девчонка весом меньше шестидесяти килограммов! Ты же у нас легенда фитнеса, гуру кроссфита, повелитель модельных подиумов! А тут тебя приложили мордой в пыль, да еще и выставили вон, как нашкодившего щенка! Признай, Шахов, твоя хваленая мужская харизма дала трещину. Ты перед ней — пустое место с кошельком.

— Я перед любой женщиной в этом городе могу взять то, что захочу, — Шахов резко развернулся на стуле, нависая над Артуром всем корпусом. — В постели такие строптивые ломаются за два красивых жеста, один нормальный ужин и букет роз. Через неделю она будет шелковой.

Багиров сощурил темные глаза, и в них блеснул алчный, волчий азарт профессионального картежника.

— Слова, Глебушка. Дешевые понты для бедных. Спорим, что ты к ней даже на пушечный выстрел подойти не сможешь? Она твоими розами костер в своем сарае разведет, а тебя снова отправит ловить рыбу в ведре. Ты струсишь.

Воздух между ними натянулся до предела. Музыка в клубе словно отодвинулась на задний план. Свидетели за соседними столами замолчали, предчувствуя крупную ставку.

Шахов медленно поднялся во весь свой немалый рост. Его глаза горели холодным, маниакальным огнем уязвленной гордости.

— Спорим, Багиров. На что угодно спорим. Назови ставку.

Артур хищно осклабился. Он медленно опустил руку в карман своего бархатного пиджака и извлек на свет массивный автомобильный брелок с трехлучевой звездой и гравировкой тюнинг-ателье.

— Мой новый матово-черный Мерседес-АМГ Г63. Кастомная сборка, семьсот лошадей под капотом, салон из кожи наппа. Машина стоит тридцать пять миллионов рублей. Против твоего точно такого же внедорожника, один в один.

Глава 3

Глеб не дрогнул ни единым мускулом лица.

— Условия?

— Срок — ровно тридцать календарных дней, — раздельно, смакуя каждую букву, произнес Багиров. — Таймер пошел прямо с этой секунды. Задача предельно конкретная. Ты должен обаять эту дикую чемпионку, сломать ее неприступность, затащить в свою спальню и положить на лопатки на собственных шелковых простынях. Подтверждение победы — либо ты приводишь ее сюда в клуб за руку на тридцатый день как свою официальную подругу, либо предъявляешь мне однозначное видеосвидетельство капитуляции из своего пентхауса.

Артур наклонился к самому уху Глеба и добавил с ядовитым шипением.

— Не успеешь уложиться в тридцать дней, получишь от ворот поворот или решишь соскочить — твоя машина переходит мне. А ты публично, на глазах всей тусовки в этом баре, признаешь себя комнатным пуделем и при всех выпьешь залпом воду из ведра той самой поломойки. По рукам?

В ложе повисла мертвая тишина. Тридцать пять миллионов рублей и публичное уничтожение статуса. Для любого разумного человека это было безумием чистейшей воды.

Но Шахов в ту ночь разумом не пользовался. В его венах бурлила гремучая смесь уязвленного эгоизма, алкоголя и бешеного желания доказать миру свое абсолютное превосходство.

Он с силой выставил вперед широкую ладонь.

— Готовь ключи и мой салон от пыли, Багиров, — хрипло бросил Глеб. — Через месяц ты пересядешь на метро.

Их ладони сошлись с громким, хлестким хлопком, прозвучавшим как выстрел стартового пистолета. Артур удовлетворенно оскалился, повернувшись к приятелю с телефоном, который зафиксировал каждое слово и удар по рукам на видеокамеру.