В плену имени босса

— Ваша постель воняет тюремной камерой, Грачев, — звонко бросила она, не отводя взгляда. — Какими бы шелками вы ее ни застилали.

Матвей усмехнулся, сделав еще один неторопливый глоток обжигающего эспрессо:

— Ты простудишься, Кристина. А больная заложница доставляет слишком много хлопот. Уйди с холода и спускайся вниз. Кофе стынет, омлет на столе. У тебя ровно семь минут.

Он развернулся с кошачьей грацией сытого зверя и скрылся в полумраке своей комнаты, даже не закрыв за собой дверь.

Кристина еще секунду стояла на ледяном ветру, глядя на пустой проем. Сердце бешено колотилось в ребра. Развернувшись, она вбежала обратно в спальню и с глухим стуком захлопнула стеклянную дверь, привалившись к ней горячим лбом. Поединок только начинался, и она поклялась себе не уступить этому зверю ни единого сантиметра своей гордости.

Глава 6

Оставаться в шелковой блузке, отсыревшей после вчерашнего снега и неприятно липнущей к телу, было верхом безрассудства. Но бросить взгляд на хромированный рейл с кашемировыми платьями и пастельными двойками означало признать поражение. Надеть наряд, купленный по его указке, значило принять правила золотой клетки, превратиться в ручную игрушку всесильного босса.

«Ни за что, — упрямо решила Кристина, растирая озябшие плечи. — Лучше завернуться в штору, чем надеть твои подачки».

Она решительно подошла к массивному дубовому комоду с латунными кольцами, стоявшему в нише гардеробной. Верхние ящики оказались пустыми — там лишь пахло сухим сандалом. Но когда она с усилием потянула за нижний, самый глубокий ящик, ее пальцы наткнулись на стопку плотной ткани.

Там лежали запасные мужские вещи — резервный комплект самого хозяина дома, сложенный экономкой. Кристина вытащила сложенную в идеальный прямоугольник сорочку. Это была классическая белая рубашка оверсайз из плотного мерсеризованного египетского хлопка высочайшего качества. Перламутровые тяжелые пуговицы, воротник-стойка и тончайшая вышивка темно-синим шелком на левом манжете: две переплетенные латинские буквы «M.G.».

Ткань источала едва уловимый, но совершенно безошибочный аромат Матвея: терпкий кардамон, горький бергамот, сухое тепло кедровой смолы и мускатный орех с легким металлическим привкусом трубочного табака. Запах кружил голову и одновременно разжигал в крови ярость.

В голове Кристины мгновенно вспыхнула дерзкая, безумная мысль. На губах заиграла опасная, торжествующая улыбка.

— Хотел послушания, господин Грачев? — прошептала она в тишину комнаты. — Ты его получишь.

Она без колебаний сбросила с себя измятую офисную блузку. Пальцы расстегнули тонкие бретели кружевного бюстгальтера, отправив его на ковер. Надевать под плотную мужскую ткань гладкое белье было бессмысленно — эта рубашка должна была стать вызовом, звонкой пощечиной его ледяному самоконтролю.

Она накинула сорочку на обнаженные плечи. Прохладный, гладкий хлопок мягко обнял тело. Рубашка Матвея, сшитая на его богатырский размах плеч и рост метр девяносто, сидела на хрупкой Кристине как ультракороткое провокационное платье. Широкая линия плеч соскользнула вниз, обнажая изящные ключицы и тонкую шею. Кристина застегнула всего четыре средние пуговицы — от солнечного сплетения до середины бедер. Глубокий распахнутый ворот открывал волнующую ложбинку между округлыми полушариями груди, которая трепетно вздымалась при каждом вдохе. Рукава она небрежно закатала в несколько оборотов до самых локтей, открывая тонкие запястья. Нижний край сорочки заканчивался на середине бедра, оставляя длинные стройные ноги полностью обнаженными.

Кристина подошла к ростовому зеркалу. Из глубины стекла на нее смотрела дерзкая красавица с растрепанными каштановыми волосами, лихорадочным румянцем на скулах и горящими янтарными глазами.

Не надевая тапочек, ступая босыми ногами по прохладному паркету, она распахнула дверь спальни и вышла в коридор.

Дом жил своей приглушенной утренней жизнью. Где-то внизу тихо звучала ненавязчивая инструментальная мелодия, в воздухе витал густой аромат свежемолотой арабики и поджаренных тостов. В коридоре щелкнула поворотная камера. Кристина подняла на нее глаза и показала язык: пусть передадут хозяину вместе с докладом.

Кристина спустилась по широкой лестнице из белого каррарского мрамора, скользя ладонью по гладким деревянным перилам. Просторный холл первого этажа плавно перетекал в грандиозную кухню-гостиную. Высоченные кедровые потолки, балки из мореного дуба, каминная зона с кожаными диванами и огромный пятиметровый монолитный остров из полированного белого мрамора с серыми прожилками.

За островом на высоком полубарном кресле из темной кожи сидел Матвей.

Он успел переодеться: на нем был тонкий кашемировый джемпер цвета мокрого асфальта, обтягивающий рельефную грудь, и строгие темные брюки. Перед ним на мраморе лежал ультратонкий карбоновый планшет с биржевыми котировками. В правой руке он держал широкую фарфоровую чашку с кофе.

Звук ее легких босых шагов по мраморному полу заставил его поднять голову.

Кристина не отвела глаз. Она шла нарочито медленно, плавно покачивая бедрами, чувствуя, как утренний сквозняк ласкает обнаженные ноги.

Чашка с кофе застыла в сантиметре от губ мужчины.

Кристина отчетливо увидела, как треснула маска его ледяной невозмутимости. Резкие скулы затвердели, желваки под густой щетиной сжались до каменной плотности. Его стальные серые глаза расширились, а зрачки затопили радужку, превращая взгляд в бездонные колодцы дикой мужской ярости и неприкрытого вожделения.

Матвей смотрел на нее неотрывно. Его взгляд медленно обжег ее босые пальцы, стройные щиколотки, поднялся по гладкой коже обнаженных бедер, зафиксировал нижний край белого подола и впился в распахнутый ворот рубашки, под которым при каждом движении вздымалась девичья грудь без белья. Плотный хлопок натянулся на отвердевших сосках, очерчивая их до миллиметра.

В огромной гостиной повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

— Бестужева... — его голос прозвучал непривычно глухо, с хриплым, вибрирующим рокотом чистого потрясения. — Что это, черт возьми, такое?

Кристина подошла к противоположному краю острова, небрежно оперлась бедром о холодный полированный камень и насмешливо изогнула бровь:

— Это хлопок, господин Грачев. Стопроцентный египетский хлопок из вашего комода. Мои вещи вы отправили в утиль, а рядиться в шелка из вашей подарочной лавки я отказалась. Выбор был невелик: либо я выхожу к завтраку совершенно голой, либо в вашей сорочке. Судя по вашему лицу, первый вариант устроил бы вас больше?

Матвей медленно опустил чашку на мрамор. Фарфор звякнул с глухой опасной силой. На его виске отчетливо забилась тугая жилка.

— Ты считаешь это остроумным бунтом, Кристина? — тихо, с ледяной угрозой спросил он.

— Я считаю это элементарным удобством, — парировала она, обходя угол острова и усаживаясь на высокий барный стул. Она демонстративно закинула ногу на ногу. Белый подол сорочки задрался еще выше, обнажая внутреннюю сторону бедра почти до самого края шелковых трусиков. — Вы обещали мне завтрак, Матвей Андреевич. Где он? Или забота гостеприимного хозяина заканчивается на грабеже в подземном паркинге?

Грачев не ответил. Он молча отложил планшет и поднялся во весь свой гигантский рост. Его фигура в замкнутом пространстве подавляла мгновенно. Широкие плечи заслонили утренний свет. Он сделал три неторопливых шага, обходя мраморный монолит, словно тигр, выбирающий траекторию для смертельного прыжка.

Внутри у Кристины все сжалось в ледяной комок. Сердце колотилось о ребра, но упрямая гордость приковала ее к стулу. Она лишь крепче сжала пальцы на деревянном краю сиденья, не опуская подбородка.

Матвей подошел вплотную.

Одним слитным, властным движением он шагнул вперед, встав точно между ее разведенных коленей. Бедра Кристины оказались зажаты между его мускулистыми ногами в плотной шерсти брюк. Жар его тела пробил тонкий хлопок ее сорочки так явственно, будто между ними не было никакой преграды.

Прежде чем она успела шевельнуться, Матвей опустил обе тяжелые, раскаленные ладони на деревянную основу стула по бокам от ее бедер, наваливаясь всем корпусом вперед.

Ловушка захлопнулась.

Их лица разделяли считанные сантиметры. Кристина замерла, запрокинув голову. Ноздри заполнил его запах — терпкий кардамон, горький табак, свежесваренный кофе и раскаленная мужская кожа. Дыхание Матвея, тяжелое и прерывистое, обжигало ее приоткрытые губы.

— Ты думаешь, ты играешь со мной в детские игры, птичка? — прошептал он ей прямо в губы, и его баритон прокатился по ее телу горячей дрожью. — Ты натягиваешь мою рубашку на голое тело. Садишься передо мной, задираешь ноги и требуешь кофе. Ты вообще понимаешь, что делает нормальный мужчина, когда видит в своем доме женщину в таком виде?

— Вы цивилизованный человек, Грачев, — выдохнула Кристина, глядя прямо в бурю его потемневших зрачков. — Или ваши миллиарды — лишь фасад для повадок уличного насильника?

В серых глазах Матвея блеснула злая сталь. Пальцы на сиденье стула сжались так, что лакированное дерево жалобно скрипнуло. Он наклонился еще ниже, коснувшись колючей щетиной ее виска, и шумно втянул носом воздух, вбирая запах ее волос.

— Цивилизация осталась за воротами этого поместья, Кристина. Здесь действуют мои законы. Ты дразнишь зверя, Бестужева. Ты чиркаешь спичкой над открытым баком с горючим. И если ты позволишь себе еще одну такую выходку... если ты еще хоть раз выйдешь ко мне без белья...

Он замолчал, его губы на долю секунды обожгли чувствительную впадинку под ее мочкой уха. Кристину прошиб озноб, предательская слабость разлилась по низу живота, заставляя дыхание сбиться в прерывистый стон.

— Что тогда? — шепнула она с вызовом, хотя голос дрогнул.

Матвей резко поднял голову, глядя ей прямо в глаза с убийственной, первобытной серьезностью:

— Я уложу тебя на этот мраморный остров. Разведу твои красивые ноги, сорву эту чертову рубашку на тряпки и возьму тебя прямо здесь так глубоко и жестко, что ты забудешь собственное имя. И поверь мне, никакой отдел кадров и никакая прокуратура тебя не спасут. Ты усвоила это, Кристина?

Они смотрели друг на друга целую вечность. Воздух между ними гудел от невыносимого плотского напряжения. Кристина видела тяжелую пульсацию жилы на его мощной шее и понимала: он не блефует. В нем говорила не спесь хозяина жизни, а дикая мужская сила, сдерживаемая лишь нечеловеческим усилием воли.

— Я не боюсь тебя, — тихо, но твердо ответила она.

— Боишься, — усмехнулся Матвей с мрачным огнем в глазах. — И это единственный признак ума, который ты сегодня проявила.

Он резко оттолкнулся от стула, разрывая убийственную близость.

Из боковой двери столовой бесшумно появилась Марфа Васильевна с серебряным сервировочным столиком. Под тяжелыми металлическими клошами дышал ароматным паром омлет с белыми грибами и спаржей, стояли розетки со свежими лесными ягодами и горячие круассаны. Лицо экономки оставалось безупречно каменным, словно вид полуобнаженной заложницы в рубашке хозяина был привычным делом.

— Завтрак подан, Матвей Андреевич, — невозмутимо произнесла она.

Матвей вернулся на свое место за островом, взял планшет и сел, бросив на Кристину ледяной взгляд:

— Ешь, Бестужева. Набирайся сил. Они тебе сегодня очень понадобятся.

Глава 7

Завтрак прошел в давящем, звенящем безмолвии. Кристина заставила себя съесть половину нежного омлета и выпить чашку крепкого чая с чабрецом — не ради Грачева, а чтобы унять мелкую нервную дрожь в коленях и не упасть в обморок от истощения. Матвей не проронил больше ни слова. Он методично листал графики, правил строительные сметы и отвечал на беззвучные сообщения в планшете, вычеркнув ее присутствие из реальности. Но тяжелая аура его физической мощи висела в воздухе, словно предгрозовой озон.

Едва экономка убрала тарелки, Грачев поднялся из-за стола:

— В двенадцать закрытый селектор с лондонскими инвесторами. Меня не беспокоить. К полудню приведи себя в человеческий вид.

Когда его тяжелые шаги затихли на втором этаже, Кристина поднялась в свою спальню. Белая сорочка босса выполнила свою задачу — довела титана до белого каления и показала, что запугать ее не удастся. Но для разведки требовалась практичность.

Она открыла гардеробную. Никаких платьев и тонких тканей. Кристина выбрала шерстяные графитовые брюки свободного кроя на кулиске, плотный свитер крупной вязки из овечьей шерсти с высоким горлом и теплое кашемировое полупальто цвета верблюжьей шерсти с глубоким капюшоном. На ноги натянула удобные кожаные ботинки на толстой рифленой подошве.

Спустившись в холл, она беспрепятственно толкнула массивную дубовую дверь центрального портала и вышла на широкое гранитное крыльцо.

Поместье встретило ее морозной хвойной свежестью и абсолютной тишиной.

Зимнее солнце стояло в зените, едва пробиваясь сквозь молочную пелену облаков и заставляя искриться пушистый свежий снег на лапах вековых сосен. Воздух здесь был удивительно чистым — густым, напоенным смолой и морозным безмолвием. Резиденция Грачева занимала огромный, не менее пяти гектаров, обособленный полуостров в излучине Москва-реки, со всех сторон отрезанный от мира глухим корабельным бором.

Кристина сошла по гранитным ступеням на расчищенную аллею и неторопливо зашагала в сторону парковой зоны, пряча руки в глубокие карманы пальто. Ее взгляд методично фиксировал каждую деталь.

Она искала уязвимости. Любая частная территория имеет слепые зоны: хозяйственные выезды, старые стыки ограды, скрытые тропы рабочих.

Первые иллюзии развеялись уже через двести метров.

На массивных стволах корабельных сосен через каждые тридцать-сорок метров были аккуратно смонтированы сферические купола поворотных камер высокого разрешения с инфракрасной подсветкой. Тонкие кабели уходили в бронированные рукава под землю. Чуть ниже, в заснеженных зарослях можжевельника, поблескивали линзы линейных оптико-электронных датчиков пересечения периметра. Грачев оборудовал безопасность по стандартам военного стратегического объекта.

Впереди, на развилке аллей, послышался глухой хруст наста.

Из-за сосен бесшумно вынырнул пеший патруль: двое мужчин в черном зимнем тактическом камуфляже без знаков различия, в бронежилетах скрытого ношения и с укороченными автоматами на трехточечных ремнях. Старший вел на коротком поводке массивную восточноевропейскую овчарку в кевларовой шлейке.

Пес мгновенно натянул поводок и глухо, утробно зарычал, глядя на девушку налитыми кровью желтыми глазами.

— Тихо, Буран, свои, — негромко скомандовал проводник, коротко дернув ремень. Собака послушно села на снег, но шерсть на загривке осталась вздыбленной, а пасть приоткрылась, обнажая белые клыки.

Охранники окинули Кристину тяжелыми, бесстрастными взглядами профессионалов, для которых любой человек в периметре был либо охраняемым телом, либо потенциальной угрозой, и неторопливо продолжили движение по маршруту.

«Золотая клетка с автоматчиками и псами, — с горечью подумала Кристина, провожая их взглядом. — И это называется гостеприимством».

Она свернула на занесенную снегом боковую тропинку, ведущую к восточной меже участка. Снег здесь доходил до щиколоток, сухие ветви цеплялись за шерсть пальто, но Кристина упрямо пробиралась вперед, пока между деревьями не блеснул металл ограды.

Забор усадьбы представлял собой монументальное сооружение: трехметровые цельные кованые прутья с острыми загнутыми пиками, установленные на высоком гранитном цоколе. По верху тянулась незаметная струна емкостного охранного кабеля.

В месте, где забор упирался в крутой овраг, виднелась узкая металлическая калитка для садовников. Кристина подошла ближе. На стальной раме чернел массивный электронный замок со считывателем пальца и цифровой клавиатурой.

Сердце Кристины забилось быстрее. Она взялась за ледяную ручку и с силой потянула. Замок не шелохнулся. Из узкого зазора дохнуло сыростью и запахом хвои внешнего мира — там начинался глухой подмосковный лес.

Из неприметной бревенчатой сторожки у оврага вышел третий охранник.

— Госпожа Бестужева, — сухо окликнул он, приближаясь размеренным шагом. Его рука лежала на нагрудной кобуре. — Проход к техническим зонам запрещен. Пожалуйста, вернитесь на освещенные дорожки парка.

Кристина вскинула подбородок, в ней снова вскипела ярость:

— На каком основании?! Я не осужденная преступница, а вы не конвоиры в лагере! Откройте эту калитку, я требую выпустить меня!

Мужчина остался глух к ее словам, его лицо казалось высеченным из камня:

— Мои инструкции предельно ясны. Покидать периметр без личного присутствия господина Грачева строго воспрещено. Сделайте шаг назад от ограждения.

— Да плевать я хотела на ваши инструкции!..

Она хотела дернуть ручку еще раз, но в этот момент тишину зимнего леса разорвал скрип плотного снега под тяжелыми подошвами за ее спиной.

Охранник мгновенно вытянулся по стойке смирно, опустил руки по швам и коротко склонил голову:

— Матвей Андреевич.

Кристина похолодела и резко обернулась.

Матвей стоял всего в трех шагах. Длинное расстегнутое пальто из черной шерсти, темный кашемировый шарф, растрепанные ветром черные волосы. В серых глазах полыхала свинцовая, опасная ярость.

— Свободен, — негромко бросил он охраннику. — Проверь седьмой сектор у реки.

— Есть.

Охранник растворился среди деревьев так быстро, словно его стерли ластиком.

Они остались одни посреди заснеженного глухого бора у высокой кованой решетки.

Матвей не спеша подошел ближе. Его тяжелые шаги отдавались в висках Кристины глухими ударами. Он остановился вплотную, возвышаясь над ней на целую голову. От него пахло холодной шерстью, горьким табаком и концентрированной властью.

— Оцениваешь маршруты эвакуации, Бестужева? — негромко спросил он, оглядывая ее с головы до ног. — Прикидываешь шансы на побег?

— Я гуляю, Грачев, — с вызовом ответила она, пряча озябшие пальцы в карманы. — Имею я право дышать воздухом в вашей персональной тюрьме? Или для этого тоже нужно письменное разрешение за вашей подписью?

Матвей усмехнулся — коротко, без тени веселья. Он сделал еще полшага, нависая над ней, и опустил тяжелые ладони в черных кожаных перчатках ей на плечи. Его пальцы сжали плотную ткань пальто; он повернул Кристину лицом к ограде и притянул спиной к своей груди.

Кристина дернулась, но его хватка была несокрушима. Он наклонился так близко, что горячее дыхание обожгло мочку ее уха, заставив вздрогнуть всем телом:

— Смотри туда, — тихо произнес он, кивнув на стену леса за решеткой. — Внимательно смотри, Кристина. За этим забором — лес, протоки и запертые дачные участки. Лед у берега еще тонкий. А мороз — минус двенадцать. Ты окоченела бы через полтора километра в своих ботинках.