Босс моих секретов

В этот момент тишину разорвал резкий, агрессивный грохот.

Дверь углового директорского кабинета распахнулась с пушечным треском. На полированный мрамор холла стремительно вылетела Виктория Сабурова — старший директор департамента инвестиций и стратегического развития.

Двадцативосьмилетняя светская хищница, дочь высокопоставленного вице-мэра столицы, являла собой концентрированный образ агрессивной роскоши. Ослепительный алый брючный костюм от итальянского модного дома сидел на ее точеной, высокой фигуре как вторая кожа. Двенадцатисантиметровые шпильки отбивали по плитам пола яростный, четкий ритм, смоляные блестящие локоны рассыпались по плечам, а в ушах при каждом шаге злобно вспыхивали тяжелые бриллиантовые подвески.

Виктория уже два года методично осаждала холодную крепость Берга, искренне полагая себя единственной законной претенденткой на его постель, фамилию и гигантские активы. Она привыкла повелевать подчиненными как бессловесной прислугой и презирала любую женщину в холдинге, не обладавшую миллионным счетом.

Ее холеное, безупречно накрашенное лицо сейчас пылало неприкрытой ненавистью. Она слышала каждое слово через приоткрытую створку своего кабинета.

— Яромир Андреевич! — звонкий, резкий голос Сабуровой вспорол наэлектризованную тишину, словно лезвие бритвы. — Я требую сию же секунду прекратить этот отвратительный балаган! Это неслыханное, вопиющее хамство! Какая-то ничтожная секретарша смеет открывать свой рот и публично оскорблять первое лицо холдинга?!

Виктория замерла в двух шагах от Берга, прожигая Дарью уничтожающим взглядом черных подведенных глаз. Ее накрашенные карминной помадой губы искривились в брезгливой гримасе:

— Уволить ее немедленно! Без выходного пособия, с волчьим билетом по статье за грубейшее нарушение трудовой дисциплины и субординации! Я прямо сейчас наберу начальника охраны Тарасова, пусть служба безопасности выволочет эту оборванку из здания за шкирку прямо под проливной дождь! Ей место поломойкой в придорожном мотеле, а не в центральном офисе крупнейшей корпорации!

Марина за кварцитовой стойкой окончательно сжалась в комок, боясь даже поднять голову. Казалось, участь дерзкой сотрудницы решена бесповоротно: под двойным давлением хозяина башни и влиятельной дочери вице-мэра Дарью сотрут в лагерную пыль.

Но Яромир Берг даже не шелохнулся.

Он медленно, страшно, всем своим исполинским корпусом повернулся к распалившейся Сабуровой.

Его лицо превратилось в гранитный монолит, из-под которого проглядывал оскал матерого хищника. В стальных глазах полыхнула такая леденящая тьма, что Виктория мгновенно захлебнулась собственной тирадой. Ее ухоженная рука с бриллиантовым кольцом, занесенная для эффектного жеста, безвольно повисла в воздухе.

— Закрой свой рот, Виктория, — произнес Берг.

Его голос не поднялся выше приглушенного шепота, но этот низкий, вибрирующий утробный рык заставил Сабурову судорожно отшатнуться назад.

— Яромир… но я же ради холдинга… ради твоего статуса… — растерянно пролепетала она, стремительно теряя светский лоск под его немигающим взглядом.

— Пошла вон в свой кабинет, — отчеканил Берг, сделав к ней один короткий, неотвратимый шаг. От него исходила такая осязаемая волна первобытной опасности, что светская львица побледнела под слоем дорогой пудры. — Еще один звук из твоей пасти без моего прямого разрешения — и ты сдашь пропуск вслед за Смирновым. А твоему отцу в мэрии я лично объясню, что его избалованная дочь забыла свое место. Пошла. Вон.

Виктория судорожно сглотнула застрявший в горле ком, втянула голову в плечи и, часто цокая шпильками, почти бегом скрылась за тяжелой дверью своего кабинета, с грохотом заперев за собой замок.

В зале снова воцарилось леденящее безмолвие.

Яромир резко развернулся обратно к Дарье.

Его движение было стремительным, как бросок дикой кошки. Прежде чем девушка успела сделать хоть вдох, его тяжелая, обжигающе горячая ладонь взметнулась вверх.

Широкие, мозолистые пальцы Берга жестко и властно сомкнулись на ее тонком девичьем подбородке.

Дарья тихо, прерывисто ахнула. Не от испуга — от внезапного, сокрушительного тактильного разряда. Стальная хватка мужчины зафиксировала ее хрупкие челюстные кости, властно вынуждая запрокинуть голову назад. Кожа в месте контакта мгновенно вспыхнула яростным, нестерпимым пожаром.

Он навис над ней всей массой своего двухметрового роста, вдавливая шероховатую подушечку большого пальца в нежную ямочку прямо под ее нижней губой.

— Тебе меня жаль, птичка? — выдохнул он прямо в ее полуоткрытые губы.

Его голос хрипел от бешеного, с трудом сдерживаемого напряжения. В нем клокотали уязвленное мужское эго, ярость властелина и внезапно вспыхнувшая, темная собственническая страсть, сметающая все мыслимые преграды.

Он смотрел на нее сверху вниз, чувствуя, как под его пальцами бьется частый девичий пульс, как расширились ее карие зрачки, как прерывисто вздымается ее грудь под тонким хлопком блузки, тесно прижатой к тяжелой картонной папке. От нее пахло прохладой дождя, белым садовым пионом и терпкими лепестками сладкого миндаля. Этот чистый, естественный женский аромат опьянял Берга сильнее любого наркотика, заставляя кровь закипать в жилах.

Дарья чувствовала, как его пальцы сжимают кость на самой грани боли. Сердце колотилось в ребрах, как безумный метроном, во рту пересохло, но ее взгляд оставался прикован к его пылающим глазам. Она ощущала бешеный ритм его собственного сердца, отдававшийся мелкой дрожью в его ладони. Мужчина дрожал от собственного скрытого вожделения, не осознавая, что сам попадает в расставленный судьбой капкан.

— Ты возомнила, что раскусила меня, Мельникова? — прошептал Яромир, наклоняясь еще ниже, так что кончик его прямого носа коснулся ее пылающей щеки. — Думаешь, нащупала трещину в броне и теперь сможешь смотреть на меня свысока?

Его дыхание, пахнущее крепким табаком, кедровой смолой и выдержанным алкоголем, обжигало ее шею.

— Я выбью из тебя эту дурь, — прорычал он с хищной, опасной усмешкой, от которой замирало дыхание. — До последней капли. Ты горько пожалеешь о каждом слове, которое посмела произнести здесь.

Берг чуть усилил давление пальцев, заставляя девушку сделать полшага вперед, и развернул ее лицо к массивным дубовым дверям своего кабинета.

— С этой секунды ты больше не числишься в проектном секретариате. Ты мой личный референт. Твой рабочий стол будет стоять прямо в моем кабинете — ровно в двух метрах от меня. Ты будешь работать под моим круглосуточным надзором. Ты будешь дышать только с моего позволения. Шаг за порог кабинета — немедленно.

Он резко разжал пальцы.

На фарфоровой, матовой коже подбородка Дарьи остались отчетливые красные следы от его стальной хватки. Место прикосновения горело живым, покалывающим пламенем.

— Заходи внутрь, Мельникова, — бросил Берг, отступая на шаг и указывая ладонью на темный створ дверей. — Твой персональный ад начинается прямо сейчас. Живо.

Дарья медленно перевела дыхание, не опуская высоко поднятой головы. Тонкие пальцы крепче сжали картонную папку.

Она не стала произносить ни единого слова в ответ. Развернувшись с той же плавной, непоколебимой грацией, девушка перешагнула порог директорской цитадели.

Глава 4

Личный кабинет генерального директора холдинга «Берг Групп» поражал своей монументальной, подавляющей роскошью.

Огромное пространство площадью более двухсот квадратных метров было выдержано в строгой эстетике нордического брутализма. Стены были обшиты массивными панелями из мореного дуба глубокого коньячного оттенка, наглухо поглощавшими любые звуки внешнего мира. Пол покрывали массивные плиты полированного лабрадорита: при малейшем падении света в темной толще камня вспыхивали глубокие синие, лазурные и серебристые кристаллы.

В центре зала возвышался грандиозный пятиметровый рабочий стол, вырубленный из цельного спила векового дуба на массивных стальных опорах. За ним открывалась исполинская стеклянная стена панорамного остекления.

За окнами уже бушевал полномасштабный осенний шторм. Непрерывные потоки ледяной воды с размаху хлестали по бронированному триплексу, превращая огни мегаполиса в дрожащие мутные разводы. Небо над башней разорвала ослепительная ветвистая молния, на долю секунды озарившая монументальный интерьер мертвенным фиолетовым светом, а следом за ней ударил глухой, раскатистый громовой удар, заставивший завибрировать тяжелые плиты пола.

Дарья прошла к центру комнаты и аккуратно опустила собранную папку со сметными расчетами на полированный край приставного переговорного стола.

В ту же секунду за ее спиной раздался тяжелый, утробный звук.

Полуторатонные двухстворчатые двери из легированной бронированной стали, искусно замаскированные дубовым шпоном, плавно сошлись в пазах и захлопнулись с плотным, вакуумным звуком тяжелого банковского сейфа.

Следом раздался сухой металлический щелчок электромагнитного ригеля.

Дарья резко обернулась.

Яромир Берг стоял у дверного косяка. В его широкой смуглой руке тускло блеснул компактный пульт дистанционного управления из черного матового титана. Нажатием сенсорной клавиши он намертво заблокировал вход: на внутренней накладке замка тревожно вспыхнул алый светодиод высшего уровня секретности.

Кабинет превратился в герметичный бункер, полностью отрезанный от остального человечества.

— Яромир Андреевич, — Дарья посмотрела на алый светодиод, затем на пульт в его руке. Сердце колотилось, но голос донесся до него отчетливо. — То, что вы сейчас делаете, грубо нарушает трудовое законодательство и уголовный кодекс. Это принудительное незаконное лишение свободы на рабочем месте.

Берг даже не удостоил ее замечание ответом.

Он небрежно швырнул титановый брелок на гранитную консоль у входа и медленно, с тягучей, пружинистой грацией матерого хищника двинулся прямо на нее.

На ходу его пальцы взлетели к горлу. Одним резким, нетерпеливым рывком он сорвал шелковый темно-синий галстук от Hermes, выдернул его из-под воротника и небрежно бросил в сторону кожаного дивана. Дорогая ткань бесшумно соскользнула на пол.

Следом его сильные пальцы расстегнули верхние пуговицы белоснежной сорочки. Плотная ткань разошлась в стороны, обнажая массивное основание шеи, выступающие жесткие ключицы и полосу смуглой рельефной груди, покрытой густым темным волосом. В яремной впадине бешено, тяжело пульсировала сонная жила.

Берг резким движением закатал рукава рубашки выше локтей. Его мощные, мускулистые предплечья — жилистые, покрытые узловатыми канатами вен, похожими на корни вековых деревьев, — обнажились, добавляя его монументальной фигуре пугающей, первобытной свирепости. На костяшках его правой руки белели старые шрамы от уличных драк молодости.

Он шел на нее молча, не сводя с лица девушки горящих, чернеющих глаз, в которых горело неистовое мужское пламя.

Дарья инстинктивно сделала шаг назад. Затем еще один.

Ее каблук уперся в плинтус стены за переговорным столом. Лопатки девушки коснулись прохладной поверхности дубовых панелей. Отступать было некуда. Пространственная ловушка захлопнулась окончательно.

Яромир настиг ее в два широких шага.

Он не прикоснулся к ее телу, но встал так близко, что между ними едва ли оставалось несколько сантиметров пустоты. Широкие, тяжелые ладони мужчины с глухим стуком уперлись в дубовую обшивку стены по обе стороны от ее головы, намертво заперев девушку в капкан своих исполинских плеч.

Дарья оказалась в абсолютном плену его колоссальной физической мощи.

От его мускулистого тела исходил такой нестерпимый жар, будто она стояла перед распахнутой дверцей раскаленной печи. Густой аромат бергамота, смолистого кедра, кубинского табака и чистого мужского мускуса хлынул ей в легкие, вытесняя весь остальной воздух. Голова кружилась от опасной, дурманящей близости.

Сердце Дарьи колотилось о ребра так сильно, что тонкий хлопок блузки ходил ходуном. Но ее взгляд не дрогнул. Она запрокинула голову, глядя в лицо мужчине, чья исполинская тень полностью поглотила ее хрупкую фигуру.

Берг медленно опустил голову.

Его лицо замерло всего в одном сантиметре от ее лица. Его тяжелое, горячее дыхание обжигало ее губы, заставляя их трепетать от жара. В стальных глазах зверя бушевала темная, неистовая буря — сплав ярости, уязвленного самолюбия и дикой, непреодолимой страсти, которую он больше был не в силах прятать за маской ледяного цинизма.

— Ты думала, что разгадала меня, Дарья? — его низкий, вибрирующий баритон рокотал прямо у ее приоткрытого рта, отдаваясь сладкой судорогой внизу живота. — Думала, что твоя жалость делает тебя неуязвимой?

Он подался еще ближе. Темные жесткие пряди его волос коснулись ее лба. Яромир слегка повернул голову и шумно, глубоко втянул ноздрями воздух возле самой мочки ее уха, заставляя нежную девичью кожу покрыться крупными мурашками.

Аромат белого пиона, сладкого миндаля и теплой девичьей кожи ударил ему в кровь, окончательно сметая остатки рассудка.

Его пальцы на дубовой панели судорожно сжались, с сухим треском впиваясь ногтями в лакированное дерево.

— Я докажу тебе, что ты совершила самую страшную ошибку в своей жизни, — прошептал он ей на ухо, и от звука этого хриплого шепота по позвоночнику Дарьи пробежал обжигающий электрический разряд. — Ты будешь бояться меня так, как боятся преисподней. Ты забудешь свое дурацкое сострадание. Ты будешь молить меня о пощаде прямо здесь, на этом самом полу…

Берг резко отстранился на пару сантиметров и заглянул в самую глубину ее бездонных карих глаз.

В них по-прежнему бушевало отражение грозы за окном. В них светилось естественное женское волнение, сумасшедший пульс выдавал трепет ее тела, но в самой глубине этих теплых янтарных озер по-прежнему горел ровный, несломленный огонь.

Дарья повернула голову к выходу, насколько позволяла его близость, и снова посмотрела на Берга: ждала, когда он уберет руки и даст пройти.

Челюсти Берга свело судорогой. Его лицо исказила гримаса неподдельного, исступленного бешенства пополам с диким восторгом охотника, натолкнувшегося на равного, непокорного противника.

— Почему ты не дрожишь, черт тебя дери?! — прорычал он прямо в ее губы, втягивая воздух сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Почему ты не дрожишь передо мной?!

Снаружи, за исполинским стеклом сорок восьмого этажа, ослепительная молния распорола черное московское небо надвое. Оглушительный громовой удар сотряс громаду небоскреба, отозвавшись в звенящей тишине кабинета звоном хрустальных подвесок и бешеным, сливающимся стуком двух сердец, запертых в золотой клетке.

Глава 5

Утро вторника начиналось с тяжелого, вязкого тумана, который намертво спеленал верхние ярусы башни «Берг Групп». На высоте сорок восьмого этажа казалось, будто за панорамным остеклением нет никакого города — только бесконечное белесое ничто, сквозь которое с трудом пробивался холодный рассеянный свет ранней осени.

В кабинете генерального директора стояла давящая, почти физически ощутимая тишина. В ней отчетливо слышался каждый шорох: сухой шелест плотной мелованной бумаги, тиканье тяжелых напольных часов из темного ореха и размеренное, глухое дыхание мужчины, сидевшего во главе пятиметрового стола из мореного дуба.

Яромир Андреевич Берг не спал всю ночь.

Он сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову на высокую спинку, и немигающим взглядом буравил входные двери. Белоснежная сорочка от Brioni, сшитая на заказ по меркам его чудовищно широких плеч, была расстегнута у горла на две пуговицы, обнажая рельефную яремную впадину и жесткие ключицы. Рукава были закатаны до середины мощных, покрытых темным волосом предплечий, где под смуглой кожей отчетливо проступали вздутые узловатые вены. На резких, высеченных из гранита скулах темнела трехдневная щетина, а в стальных серых глазах, налитых свинцом и красными прожилками бессонницы, тлело опасное, тяжелое пламя.

Рядом с его локтем, на полированной дубовой столешнице, остывал нетронутый бокал с виски. Воздух в кабинете был густо пропитан горьким ароматом бергамота, кедровой смолы и дорогого кубинского табака — Берг выкурил две сигары еще до рассвета, пытаясь выжечь из памяти вчерашнее утро.

Но выжечь его не удавалось.

«Вы кричите, потому что вам больно и страшно снова поверить людям. Мне искренне жаль вас».

Ее слова звенели в его ушах всю ночь, как назойливый металлический звон после взрыва гранаты. Они жгли его изнутри, царапали горло, выворачивали суставы. Никто. За все тридцать три года его волчьей жизни никто не смел смотреть на него так — без собачьего трепета, без раболепного ужаса, без жадного блеска в глазах. Эта девчонка — хрупкая, прозрачная, едва достававшая ему до ключиц — посмотрела прямо в его чернеющую бездну и увидела там не титана, не хозяина девелоперской империи, а загнанного, истекающего кровью зверя.

И посмела пожалеть его.

Челюсти Берга сжались с глухим хрустом. Желваки на висках заходили ходуном. Вчера он запер ее здесь. Прижал к дубовой панели, навис скалой, вдохнул аромат ее кожи — чертов белый пион и сладкий миндаль, от которого до сих пор кружилась голова, — и приказал работать здесь. В двух метрах от себя.

Он хотел сломать ее. Хотел увидеть, как ее карие, спокойные, раздражающе чистые глаза наполнятся мутью слез, как задрожат ее пухлые губы, как она упадет на колени и будет умолять вернуть ее обратно, в тихий загон общего секретариата.

В двух метрах от его массивного стола уже стоял второй — лаконичный, из светлого дуба, с новым монитором, телефоном внутренней связи и аккуратным органайзером. Приказ начальника службы безопасности Тарасова был выполнен еще в полночь: кабинет превратился в персональную золотую клетку.

Часы пробили восемь утра. Затем стрелка переползла на восемь десять.

Берг нарочито шумно перевернул страницу финансовой модели, бросая короткий, хищный взгляд на хронометр. Опоздает. Конечно, она опоздает. Либо не выдержит и пришлет заявление по собственному желанию через отдел кадров. Женщины всегда ломаются первыми. Они не держат удар, они прячутся за слезами и больничными листами.

В восемь четырнадцать тишину приемной за двойными бронированными дверями нарушил еле слышный щелчок электронного замка.

Дверь плавно отъехала в сторону, скользя по скрытым направляющим.

На пороге кабинета стояла Дарья Мельникова.

Берг замер, не опуская руки с документа. Его взгляд, тяжелый и давящий, как бетонная плита, скользнул по ее фигуре с ног до головы, жадно выискивая малейший признак капитуляции.

Но капитуляции не было.

Дарья держала спину прямо, с той безупречной, врожденной грацией, которую невозможно сымитировать или купить за деньги. Ее темно-русые волнистые волосы были уложены в аккуратный, гладкий узел на затылке, открывая длинную, трогательно беззащитную шею. На ней была та же скромная, но безукоризненно отутюженная хлопковая блузка с глухим воротом под горло, простая темно-серая юбка-карандаш, доходившая ровно до середины колен, и классические лодочки на невысоком каблуке. Никаких следов бессонной ночи под глазами. Только легкий девичий румянец на матовых щеках и бездонные, теплые карие омуты глаз, в которых отражался свет настольной лампы.

В руках она держала массивный поднос из полированного серебра. На нем стояла миниатюрная фарфоровая чашка тончайшего костяного фарфора и стакан ледяной воды с тонким кружочком лимона.

Она придержала поднос у порога, чтобы вода осталась в стакане, и понесла его к столу. Берг ждал, что она остановится за разрешением войти; Дарья уже приближалась к столу.

— Доброе утро, Яромир Андреевич. — На его угрюмый взгляд Дарья ответила коротким кивком.

Берг не ответил. Он сидел неподвижно, сложив руки на груди, ощущая, как внутри поднимается горячая волна бешенства, смешанная с острым, колющим любопытством.

Дарья подошла к его столу, не отводя взгляда. От нее пахло утренней свежестью, прохладой улицы и тем самым сводящим с ума ароматом белого пиона, который за ночь въелся в обивку его кресла. Она плавно наклонилась, ставя чашку на тяжелую подставку из черного гранита справа от его клавиатуры.

Над чашкой поднимался густой, смолянистый пар. Темная, плотная, шелковистая пенка орехового оттенка лежала идеальным ровным слоем, не имея ни единого пузырька.

— Ваш кофе. — Дарья поставила рядом стакан воды, выпрямилась и убрала опустевший поднос под локоть. — Кенийский сорт, высокогорная арабика категории АА, свежий помол, средняя венская обжарка. Двойной эспрессо без добавления сахара и молока. Температура подачи — ровно семьдесят два градуса. Вода из артезианского источника с нейтральным уровнем минерализации.

Берг медленно опустил взгляд на чашку, затем снова поднял его на девушку. Вены на его висках вздулись еще сильнее.

— Кто слил тебе мои параметры? — его низкий, рокочущий баритон вибрировал от сдерживаемой угрозы. — Сабурова? Или ты успела взломать базу личных предпочтений руководства в серверной?

Дарья даже бровью не повела. В ее карих глазах мелькнула едва заметная искра спокойной иронии, которая взбесила его больше любого открытого хамства.

— Никто ничего мне не сливал, Яромир Андреевич.

— Не ври мне, Мельникова, — процедил он, подаваясь вперед всем корпусом и опираясь кулаками о столешницу. — Я терпеть не могу дешевую ложь. Мой кофе готовила шеф-бариста из закрытого клуба на Патриарших. Она отрабатывала рецептуру три месяца под личным контролем начальника моей охраны. Откуда рядовой секретарь знает про Кению АА и семьдесят два градуса?

Дарья сделала полшага назад, сохраняя идеальную дистанцию субординации.

— Вчера утром, когда вы разносили департамент аналитики в приемной, начальник отдела в панике задел журнальный столик, — неторопливо объяснила она. — Несколько листов долетели до кофейной ниши за стойкой. Поднимая их, я увидела пустую фольгированную пачку из-под крафтового зерна, которую туда выбросила ваша помощница. А на дисплее профессиональной кофемашины отображался сохраненный профиль вашего напитка с температурой подачи семьдесят два градуса и таймер экстракции в двадцать три секунды. Марина показала, как вызвать профиль. Остальное было на упаковке.

Берг смотрел на нее так, словно перед ним стояло инопланетное существо.

— Базовое внимание к деталям, Яромир Андреевич, — тихо добавила Дарья, и ее взгляд снова стал тем самым — согревающим, глубоким, видящим его насквозь. — Чтобы понять человека, не нужно взламывать серверы или нанимать частных детективов. Достаточно просто смотреть на мир вокруг себя и не быть ослепленным собственной гордыней.

Воздух между ними сгустился до плотности желе.

Берг молчал секунд десять. Его тяжелая ладонь протянулась к чашке. Пальцы с загрубевшей кожей обхватили тонкую фарфоровую ручку. Он поднес чашку к лицу, вдохнул густой, смолистый аромат с нотами спелой смородины, кедра и горького шоколада, а затем сделал первый глоток.

Вкус был безупречен. Идеальная бархатистая плотность, ни малейшей горечи пережженного зерна, глубокая, чистая кислинка на кончике языка и теплое, долгое послевкусие, ударившее прямо в пересохшее горло. Гортань мужчины судорожно сжалась от наслаждения, которое он не успел скрыть.

Этот кофе был сварен лучше, чем в его клубе.

Но признать это вслух означало бы отдать ей первую победу в этой войне. А Берг никогда не проигрывал. Ни врагам на тендерах, ни собственным слабостям.

Он со стуком опустил чашку на мраморную подставку, так что фарфор жалобно звякнул.

— Кофе сносный, — ледяным тоном бросил он, отводя глаза к монитору. — Но ты здесь не для того, чтобы изображать заботливую сиделку, Мельникова. Мой кабинет — не пансионат благородных девиц. Жалость и домашний уют оставь для своего жениха, если он у тебя есть.

— У меня нет жениха. — Дарья выдержала его внезапно пристальный взгляд. — А кофе — это часть функционала личного помощника, как написано в моем трудовом договоре.

— Теперь твой функционал определяет моя воля, — отрезал Берг.

Он резко открыл нижний ящик массивного стола и с глухим стуком выставил на столешницу восемь тяжелых картонных папок в черных кожаных переплетах. Стопка возвышалась почти на полметра.

— Проектно-сметная документация жилого кластера и портовой зоны «Северный порт», — отчеканил Яромир, впиваясь в нее колючим взглядом. — Здесь восемь томов первичных смет, графиков поставки металлоконструкций и расчетов гидротехнических сооружений от трех генеральных подрядчиков. В пятницу мы выходим на подписание синдицированного кредита на сто сорок миллиардов рублей.

Он постучал костяшками пальцев по верхней папке: