Отражения

— А давайте назовём фильм «Отражения»?

— Почему? — спросил Денис.

— Потому что мы снимаем не просто озеро и воинов. Мы снимаем то, что они отражают. Наши страхи, нашу веру, нашу надежду. И самих себя.

Диана подняла камеру и сняла нас всех — уставших, счастливых, стоящих на рассвете на пустой улице у закрытого кафе.

— «Отражения», — повторила она. — Хорошее название. Мне нравится.

Глава 5. Денис

Я не привык, чтобы меня замечали.

В школе я был «тем парнем в наушниках». Мебель. Фон. Часть интерьера, к которой все привыкли и которую перестали замечать ещё в пятом классе. Учителя вызывали меня, заглядывая в журнал, потому что не помнили лиц. То есть вообще не помнили — ни глаз, ни волос, ни голоса. Я был для них строчкой в списке. Одноклассники приглашали на вечеринки из вежливости — я всё равно не приходил, и они быстро перестали звать. Однажды меня не пригласили на день рождения одноклассника просто потому, что забыли. Физически забыли о моём существовании. Я узнал об этом из общих фотографий, которые выложили в соцсети через два дня. Мне было обидно. Очень обидно. Но я никому не сказал.

У меня были наушники и диктофон. Наушники спасали от мира — я включал их на переменах, и мир переставал существовать. Оставался только звук: музыка, шум дождя в записи, голос диктора из какой-нибудь старой радиопередачи. Диктофон записывал этот мир — не таким, какой он есть, а таким, какой он мог бы быть.

Я начал записывать звуки в двенадцать лет. Сначала просто — дождь за окном, шаги в коридоре, голос мамы. Потом сложнее — шум трассы ночью, гудки поездов на вокзале, обрывки разговоров в кафе через столик. Я монтировал эти записи на старом компьютере, накладывал одну на другую, выравнивал частоты, убирал лишние шумы. Получалась музыка. Не та, что играют по радио — попса, рок, электроника. Моя. Уникальная.

Однажды я записывал звуки на железнодорожном вокзале. Стоял в углу зала ожидания, наушники, микрофон, диктофон. Мимо прошла женщина с ребёнком. Ребёнок кричал, женщина успокаивала, вокзальные объявления перекрывали всё. Я не придал значения. Дома, прослушивая запись, я услышал нечто странное. На заднем плане, за криком ребёнка и объявлением по громкой связи, шёл тихий шёпот. Одно слово. «Помни». Я не разобрал язык, не понял, кто говорит — мужчина, женщина, голос из динамика. Но я знал, что его не было в реальности. Там, на вокзале, не было этого шёпота. Я переслушивал запись десять раз. Потом удалил. Решил — брак плёнки, помехи, наводка от радио.

В школе меня никто не знал. Кроме разве что Дианы — я замечал, что она иногда смотрела в мою сторону. Не как все — с любопытством. Будто видела во мне не пустое место, не мебель, а что-то ещё. Как в линзу объектива — она искала кадр.

Когда Маша подошла ко мне в столовой и сказала: «Денис, нам нужен звук», я сначала подумал, что обозналась. Ко мне никто не подходил. Тем более с просьбой. «Диана сказала, ты запишешь», — добавила она. Я посмотрел на неё. Она была запыхавшаяся, как всегда. В руках — списки, ручки, бумажки. Типичная активистка. Но в глазах — не жалость, не снисхождение, не «бедный мальчик, поможем ему социализироваться». Просто деловой расчёт. Это было честно.

— Ладно, — сказал я.

На репетиции я сидел в первом ряду с микрофоном. Макар пафосно читал текст, Диана снимала, Маша командовала. Я слушал. Не «в оба уха» — по-настоящему. Микрофон ловил всё — шорох одежды, когда Макар поправлял пиджак, скрип половиц под ногами, дыхание, даже биение сердца, если прислушаться и поднять усиление. Макар не просто говорил — он жил в тексте, даже в этом банальном прощании со школой. Диана не просто снимала — она видела то, чего не видели другие: падающий свет, тень на стене, микровыражения лица. Маша не просто командовала — она собирала нас в одно целое, как пазл.