Босс моей судьбы

Экономка молча поклонилась и бесшумной тенью выскользнула за дверь, аккуратно притворив за собой массивное полотно.

Они остались одни.

В комнате повисла тягучая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием девушки и глухим рокотом реки за триплексом.

Волков сделал неторопливый глоток кофе, не сводя с нее немигающего прицела серых глаз. На его жестких губах мелькнула едва заметная усмешка. Он шагнул к прикроватной тумбочке, поставил чашку на край столешницы и повернулся к ней.

Два широких шага сократили разделявшее их расстояние до нуля.

Вера не отступила. Она упрямо вскинула подбородок, глядя ему прямо в переносицу.

— Много шума на рассвете, Соколова, — произнес он тихо. Его рост в сто девяносто один сантиметр и покатые плечи заслонили утренний свет, погружая девушку в его плотную, раскаленную тень. — Решила устроить показательный бунт перед прислугой?

— Я требую вернуть мои вещи, — с ледяной яростью отчеканила Вера, заставляя голос звучать твердо. — И требую прекратить этот фарс. Я ваш персональный ассистент, Волков! Вы не имеете права удерживать меня здесь силой, совать мне свое кружево и решать, во что мне одеваться!

Волков медленно протянул правую руку. Его пальцы двигались неторопливо, но в них сквозила такая неотвратимость, что Вера не успела отшатнуться.

Широкая, жесткая ладонь с мозолистыми подушечками сомкнулась на воротнике ее белой рубашки прямо под горлом. Пальцы сжали ткань в кулак и плавно потянули вверх и на себя.

Вера задохнулась от неожиданности, когда ее приподняло над полом, заставив встать на цыпочки. Ее лицо оказалось в десяти сантиметрах от его хищного, небритого лица.

Она почувствовала на губах его горячее дыхание, пахнущее горьким эспрессо и табаком. В серых зрачках Волкова полыхнуло опасное пламя.

— Права? — переспросил он глухим рокотом. — Вчера в девять вечера ты стояла перед наемниками Сабурова, Соколова. Если бы мой бампер не впечатал их минивэн в бетонную опору, сейчас тебя бы пускали по кругу на заброшенной лесопилке, а к полуночи закопали бы в канаве. Твои права закончились в тот момент, когда Сабуров открыл на тебя охоту, чтобы достать меня.

Его кулак сжался чуть плотнее, натягивая ворот так, что тонкая ткань затрещала у верхней пуговицы. Горячие костяшки его пальцев упирались точно в яремную ямку на ее шее, ощущая судорожный ритм ее пульса.

— Ты можешь рвать шелк сколько угодно, Вера. Можешь топтать его ногами. Но разгуливать в грязных лохмотьях перед моими людьми я тебе не позволю. Ты выберешь свитер и джинсы из стойки. Сама.

Он приблизил свое лицо еще на сантиметр, так что кончик носа едва не задел ее щеку:

— У тебя ровно десять минут, чтобы спуститься в столовую. Если через десять минут ты не будешь за столом — я вернусь сюда. И одену тебя сам. Каждую вещь. Своими руками. Начиная с белья.

В его взгляде не было блефа. В нем читалась абсолютная решимость мужчины, привыкшего брать все силой.

Вера втянула воздух сквозь зубы. Ее янтарные глаза полыхнули неукротимой ненавистью:

— Вы чудовище, Волков.

— Я знаю. — Он выдержал ее взгляд; ткань у горла перестала натягиваться.

Его пальцы медленно разжались, выпустив ткань рубашки. Но прежде чем опустить руку, он тыльной стороной ладони провел по линии ее челюсти, коснувшись чувствительной кожи под ухом горячим, шершавым следом.

Вера вздрогнула, словно от электрического разряда, и отшатнулась назад, едва удержав равновесие на босых ступнях.

Волков взял с тумбочки кружку, развернулся и неторопливо вышел из спальни, оставив дубовую дверь распахнутой настежь. Засов остался открытым.

Вера осталась стоять посреди комнаты. Ее сердце колотилось о ребра, пальцы судорожно сжимали край старой рубашки, а взгляд упал на ростовое зеркало в углу: растрепанная девчонка с пылающими щеками, припухшими губами и темным следом мужских пальцев у самого горла.

Она перевела взгляд на стойку. На вешалке висел глухой, плотный бежевый свитер из кашемира с высоким горлом и темные плотные джинсы.

Броня. Единственная доступная ей сейчас броня.

Стиснув зубы так, что заболели скулы, Вера шагнула к вешалке.

Глава 6

Кашемир оказался мягким, плотным и неожиданно тяжелым. Высокий воротник водолазки облегал шею до самой нижней челюсти, надежно пряча след от прикосновения пальцев Волкова. Прямые темно-синие джинсы из жесткого японского денима сели точно по бедрам, не стесняя движений, но и не подчеркивая ничего лишнего. Волосы Вера собрала в тугой гладкий узел на затылке, закрепив металлической шпилькой с граненым шариком.

Она взглянула на себя в зеркало: ни грамма косметики, бледное лицо, горящие янтарным золотом глаза и глухая, застегнутая на все пуговицы броня.

Вдохнув морозный воздух, вливавшийся через вентиляционную щель, Вера толкнула тяжелую дубовую дверь и вышла в коридор второго этажа.

Особняк подавлял своим размахом. Стены из грубо отесанного серого гранита перемежались массивными балками из темного мореного дуба. По полу тянулись толстые шерстяные дорожки, скрадывавшие шаги. На стенах висели кованые светильники в виде факелов и пейзажи северных гор в тяжелых рамах. Никакой позолоты или показного гламура — это было логово зверя, спроектированное человеком, привыкшим жить в осажденной крепости и готовым в любую секунду принять бой.

Вера спустилась по широкой лестнице на первый этаж.

Аромат свежесваренного кофе, жареного сливочного масла, теплого хлеба и терпких трюфелей привел ее в малую столовую. Это был просторный двухсветный зал с высоченным потолком. В огромном камине из дикого базальта гудело пламя, потрескивали сухие березовые поленья, выбрасывая в воздух смолистый дух. Сквозь стеклянную стену открывался вид на пропасть: скалистые пики, укутанные клочьями утреннего тумана, и верхушки вековых сосен, качавшихся под порывами ветра.

Посреди зала возвышался пятиметровый стол из цельного продольного спила векового каштана. На полированной древесине стояли серебряные приборы, хрустальные стаканы и фарфоровая посуда. Под круглыми серебряными клошами исходили паром блюда, на этажерке высились свежие круассаны, в хрустальных розетках темнела отборная ежевика и лесная малина.

Во главе стола в высоком кожаном кресле сидел Артем Волков.

Он уже переоделся: темно-серая сорочка из плотного хлопка с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами обнажала мощные предплечья с вздувшимися темными венами. На правом запястье темнели тяжелые спортивные часы в титановом корпусе. Перед ним стояла чашка с эспрессо и планшет, по экрану которого непрерывно бежали графики биржевых котировок, списки закрытых транзакций и сводки аналитиков.

Волков не поднял взгляда, когда подошвы ее мокасин мягко коснулись наборного паркета.

— Две минуты запаса, Соколова, — произнес он, перелистывая страницу сводки; Вера остановилась, ожидая, когда он наконец посмотрит на нее. — Садись. Я не привык орать через весь зал.

Его рука указала на кресло по правую руку от него, где уже лежала салфетка и стоял прибор.

Вера замерла. Внутри все вскипело от его властного тона. Она демонстративно прошла мимо сервированного для нее места, обогнула пятиметровый стол и выдвинула массивный дубовый стул на самом дальнем, противоположном конце.

Стул тяжело скрипнул по паркету. Вера села, расправила свитер, скрестила руки на груди и отодвинула от себя серебряную вилку кончиками пальцев.

— Я сяду здесь, Артем Игоревич.

Волков медленно заблокировал планшет. Экран погас. Он отложил устройство на стол, откинулся на спинку кожаного кресла и впервые за завтраком посмотрел прямо на нее.

В его серых глазах заплясали багровые отблески каминного пламени. Взгляд был холодным, изучающим, скользящим по глухому вороту ее свитера и собранным в узел волосам.

— Устраиваешь детские демарши? — спросил он, и в его голосе прорезалась опасная усмешка. — Думаешь, если сядешь за пять метров, стены станут тоньше, а забор ниже?

— Я требую телефон, Волков, — отрезала Вера, глядя ему прямо в глаза. — Один звонок маме. Вы разбили мой аппарат, довели меня до того, что я сожгла сумку, заперли меня на вершине скалы. Моя мама больна. У нее гипертония и слабое сердце. Она ждала моего звонка вчера вечером. Если я не выйду на связь, она вызовет полицию, попадет в больницу с гипертоническим кризом... Дайте мне сделать один звонок. Прямо при вас, по громкой связи.

— Нет, — коротко бросил он.

Слово упало между ними, как свинцовое грузило.

— Почему?! — ее голос сорвался, пальцы до боли впились в собственные предплечья. — Чего вы боитесь?! Что я назову координаты? Я даже не знаю, в какой глуши находится эта тюрьма!

— Любой незащищенный звонок из этой зоны перехватывается сканерами Сабурова за сорок секунд, — холодно отозвался Волков. — Твой домашний телефон в Кратово уже стоит на прослушке у его технической группы. Им известен адрес матери. Незащищенный звонок выдаст еще и твое местоположение. К ее забору приедут машины с отморозками, которых не остановят участковые. Ты хочешь поговорить с матерью ценой ее жизни?

Вера побелела. Воздух застрял в легких, словно осколок льда.

— Тогда я объявляю голодовку, — выговорила она пересохшими губами, глядя на серебряные блюда. — Я не притронусь ни к еде, ни к воде в этом доме. Если вы держите меня как заложницу — получайте труп. Посмотрим, какую выгоду вы извлечете из мертвой ассистентки.

В зале слышался лишь треск березовых углей в камине да свист ветра за толстым стеклом.

Волков не ответил сразу. Он медленно поднялся из-за стола.

Его фигура, заслонившая каминный огонь, казалась чудовищно массивной. Рост за метр девяносто, широченный разворот плеч, хищная пружинистая походка. Он двинулся вдоль стола — неторопливо, тяжело, с неотвратимостью сходящей лавины.

Вера невольно вжалась в спинку стула, но лица не отвернула.

Подойдя к ее стулу, Волков не стал тратить слова. Его широкие, мускулистые ладони опустились на резные дубовые выступы спинки ее кресла. Мышцы на его предплечьях вздулись узлами.

Одним мощным, слитным рывком он сорвал тяжелый дубовый стул вместе с сидящей в нем Верой с места и потащил его по паркету через всю столовую.

Вера вскрикнула, судорожно вцепившись пальцами в подлокотники. Дерево глухо заскрежетало, ножки стула прочертили полировку, и через секунду стул с глухим стуком врезался в боковину его хозяйского кресла.

Волков развернул ее сиденье к себе. Оперся бедром о край стола, нависая над ней сверху вниз, полностью перекрывая воздух и пространство. От него веяло жаром тела, горьким бергамотом, сосновой смолой и кофе.

— Голодовку, значит? — негромко прорычал он, и его баритон завибрировал в ее грудной клетке. — Решила шантажировать меня собственным телом?

Он потянулся к столу, снял серебряный колпак с ближайшего блюда. На фарфоровой тарелке лежал воздушный омлет с сыром камамбер и тонкими лепестками черного трюфеля, источавший сливочно-грибной аромат. Волков взял серебряную вилку, подцепил щедрый кусок горячего омлета, по которому тянулись нити расплавленного сыра, и поднес прямо к лицу Веры.

— Открывай рот, Вера.

— Нет, — процедила она сквозь зубы, сжимая челюсти до судороги и отворачивая лицо в сторону.

Волков хмыкнул. В его глазах мелькнуло темное бешенство пополам с холодным расчетом.

Его свободная левая рука поднялась. Широкая ладонь легла ей под подбородок, а длинные, твердые пальцы сомкнулись на челюсти. Когда Вера отвернулась, большой и указательный пальцы сильнее надавили на ямочки на ее щеках, прямо в основание суставов.

Боль была резкой. Мышцы лица рефлекторно дрогнули, и губы Веры против ее воли разомкнулись для возмущенного вдоха.

В ту же секунду серебряная вилка мягко, но настойчиво протолкнула горячий кусок омлета ей в рот.

— Жуй, — приказал Волков, не убирая стальных пальцев с ее лица. Его большой палец удерживал ее подбородок, заставляя смотреть прямо в его потемневшие глаза. — Жуй и глотай, Соколова. Ты не сдохнешь в моем доме от истощения. Я не позволю тебе сломать себя ради глупой гордости.

Теплый сыр и трюфели растаяли на языке. Желудок, пустой со вчерашнего обеда, отозвался спазмом голода. Сгорая от унижения и ярости, чувствуя, как слезы бессилия обжигают веки, Вера проглотила кусок.

— Умница, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало что-то пугающе мягкое.

Он не отпустил ее. Его пальцы продолжали удерживать ее подбородок, приподнимая лицо к свету.

— А теперь слушай сюда внимательно, птичка. — Волков отложил вилку рядом с ее тарелкой. — Твоя мать здорова и в безопасности. Сорок минут назад начальник моей службы безопасности Григорий Назаров принял доклад от экипажа наружного наблюдения в Кратово. В восемь ноль-ноль Марина Сергеевна вышла на крыльцо в синем шерстяном кардигане, занесла горшок с гортензией в дом и забрала почту. В восемь двадцать к ней зашла соседка, они пьют чай на веранде.

Вера замерла, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти хоть тень лжи.

— Откуда... откуда вы знаете про кардиган? — прошептала она, теряя голос.

— Потому что мои люди сидят в ста метрах от ее дома на двух замаскированных постах, — жестко отчеканил Волков. — Ей передали официальное уведомление от руководства «Волков Групп»: ты направлена в срочную закрытую командировку на зарубежные терминалы. Телефон закрыт протоколом секретности на две недели. На ее пенсионный счет переведено триста тысяч рублей от твоего имени — на лекарства, обследование в кардиоцентре и продукты. Она уверена, что ты делаешь стремительную карьеру.

Дыхание Веры перехватило, в висках гулко застучала кровь. Жива. Мама спокойна, пьет чай, у нее есть деньги на кардиолога...

Облегчение накатило такой мощной волной, что у Веры закружилась голова. Но следом пришло осознание: ее мать стала идеальным заложником в его руках.

— Вы... вы монстр, — выдохнула она, чувствуя, как губы дрожат. — Вы купили ее спокойствие, чтобы держать меня на поводке.

— Я обеспечил ее безопасность, пока ты играешь в героиню, — отрезал Волков. — И если ты начнешь выкидывать фокусы, откажешься от еды или попытаешься покалечить себя — я сниму охрану с ее участка в ту же минуту. И тогда люди Сабурова покажут тебе, что такое настоящие монстры. Ты меня поняла?

Вера смотрела на него снизу вверх, сжигая его взглядом янтарных глаз, в которых стояли злые слезы:

— Я вас ненавижу.

— Это чувство помогает выжить, — усмехнулся Волков.

Его рука наконец отпустила ее челюсть, но не исчезла. Подушечка его большого пальца медленно, с невыносимой чувственностью скользнула по ее нижней губе, стирая невидимую крошку. Кожа пальца была шершавой и обжигающе горячей. Прикосновение отозвалось внизу живота Веры острой судорогой, от которой перехватило дыхание.

Волков замер на долю секунды, глядя на ее влажные губы. Его зрачки расширились, почти затопив серую радужку. Воздух между ними стал густым и горячим.

Затем он резко отстранился, разорвав контакт.

— Доедай все, что на тарелке, — бросил он, возвращаясь к своему планшету и беря со стола остывшую чашку кофе. — Через пятнадцать минут у меня закрытый совет директоров по видеосвязи с зарубежными партнерами. Можешь ходить по дому, библиотека и зимний сад в твоем распоряжении. Но за внешний контур охраны носа не высовывай. Застрелят без предупреждения.

Он развернулся и тяжелым, широким шагом вышел из столовой, оставив за собой шлейф морозной хвои, перца и мужского превосходства.

Вера осталась сидеть одна перед остывающим омлетом. Руки мелко дрожали. Она сжала пальцами край столешницы, чувствуя, как внутри закипает бешеное, упрямое пламя.

«Совет директоров по видеосвязи... Библиотека и зимний сад...»

Он думал, что сломал ее. Думал, что накормил, припугнул матерью и превратил в покорную комнатную собачку.

Вера медленно взяла вилку, заставила себя проглотить еще несколько кусков остывшего омлета, запила глотком крепкого чая с лимоном и посмотрела в сторону восточной галереи, где за стеклянными дверями зеленели пальмы зимнего сада.

У нее было как минимум два часа, пока этот зверь заперт в кабинете.

Глава 7

К одиннадцати утра в особняке воцарилась глухая, напряженная тишина. За массивными дубовыми дверями хозяйского кабинета на третьем этаже глухо рокотал низкий голос Артема Волкова: там шла закрытая селекторная видеоконференция по защищенной правительственной линии. Сквозь толстые стены едва пробивались обрывки жестких фраз о терминале, перехваченных фурах и судебных исках. Охрана внутреннего контура почти полностью переместилась на внешний периметр — к скальным вышкам и тяжелым въездным воротам.

Вера стояла у резного буфета в опустевшей столовой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Пальцы скользнули в ящик сервировочного стола, нащупав тяжелый десертный нож с прочным закругленным лезвием. Вера быстро спрятала нож за пояс джинсов, прикрыв рукоять объемной вязкой кашемирового свитера. Следом из прически легла в ладонь длинная стальная шпилька — прочная, способная послужить тонким рычагом.

Она не собиралась сидеть сложа руки и ждать, пока этот зверь решит ее участь. Если двери первого этажа заперты на электронные замки, выход нужно искать там, где охрана его не ждет.

Бесшумно ступая по ковровым дорожкам, Вера проскользнула через восточную галерею и толкнула высокую застекленную дверь.

Зимний сад встретил ее влажной субтропической волной. Воздух здесь был теплым, пропитанным терпким запахом сырой земли, коры, цветущих орхидей и нагретого стекла. Грандиозная оранжерея поднималась на высоту трех этажей. Металлические фермы стеклянного купола опирались прямо на отвесный базальтовый склон горы, ставший задней стеной сада. По базальтовым уступам с глухим рокотом низвергался искусственный водопад, разбиваясь в брызги в гранитных чашах среди зарослей папоротников и фикусов.

Вера запрокинула голову, прикрыв глаза от яркого света.

Внизу все двери были заблокированы электронными панелями, а объективы поворотных камер наблюдения сканировали центральные дорожки и грот. Но на высоте шести метров от каменного пола, прямо над верхним ярусом скального грота, виднелась прямоугольная техническая фрамуга вентиляции.

Сквозь стекло было видно: прямо за фрамугой начинался пологий скальный карниз. Он уходил вправо, огибая угол ограждения, и терялся в густом массиве вековых сосен. Из-за нависавших сосновых лап этот сектор оставался слепой зоной для камер забора.

Это был единственный шанс.

Вера опустилась на колени за широкими листьями монстеры и торопливо стащила мокасины. Босые ступни лучше чувствовали металл и камень, не скользили и не издавали звуков по ступеням.

Она метнулась к узкой кованой винтовой лестнице, обвивавшей ствол фикуса. Ступени из черного чугуна обожгли ступни холодом. Вера начала подъем, прижимаясь к шероховатой коре дерева и прислушиваясь к монотонному гулу воды.

Лестница вывела ее на подвесной кедровый мостик — узкий настил шириной в полметра, подвешенный на стальных тросах под самым куполом оранжереи для обслуживания форсунок полива.

Вера осторожно ступила на кедровые доски. Мостик едва заметно качнулся под ее весом.

Она бросила взгляд вниз — и дыхание перехватило. Внизу разверзалась шестиметровая пустота. Базальтовые валуны грота и бурлящие чаши водопада казались отсюда смертельно острыми. Высота давила на виски, желудок скрутило спазмом.

Стиснув зубы, Вера уцепилась левой рукой за стальной трос подвеса и двинулась вперед, балансируя на цыпочках.

Добравшись до фрамуги, она прижалась плечом к раме. Оконная створка держалась на тяжелом рычажном шпингалете. От влажности поворотный механизм покрылся ржавчиной и намертво заклинил.

Вера вытащила нож и достала шпильку. Пальцы мелко дрожали от напряжения. Она загнала острие шпильки в зазор фиксатора, пытаясь отжать заклинившую пружину, а лезвие ножа просунула под язычок запора.

Металл жалобно заскрежетал. Ржавчина осыпалась рыжей пылью на пальцы.

Вера навалилась на рычаг всем телом. Сталь врезалась в подушечку пальца, прорезав кожу до крови, нож опасно изогнулся.

Раздался сухой щелчок. Запор сорвался с места.

Тяжелая фрамуга распахнулась наружу. В душную оранжерею мощным ударом ворвался шквал студеного высокогорного ветра, пахнущий льдом, мокрой хвоей и снегом.

Вера жадно глотнула морозного воздуха. Она сунула нож и шпильку обратно за пояс. Свобода была рядом.

Она подтянулась на руках, перекинула колено через край рамы и приготовилась перенести вес тела на внешний скальный уступ. Карниз казался широким и надежным...