«Ты сильная, разберёшься». Женский роман доктора

Я этот путь покажу. Так, как мне его показали.

И в конце книги вы будете знать примерно столько же, сколько знаю я. Не как врач. Как человек, который прошел.

Это вся моя надежда.

Что вы тоже пройдете.

Поехали.

Глава 1. Палец завис

Самое трудное — не решить. Самое трудное — между решением и первым действием.

Понедельник

Я проснулась раньше будильника.

В шесть тридцать четыре. Лежала в темноте, слушая, как Володя дышит. За окном еще было черно, но я знала, что снег ночью не выпал — в комнате не стало того особенного света, который бывает, когда снег. Значит, наш клен во дворе всё еще стоит голый, с темной корой, как и вчера.

Думала о листке.

Тетрадь лежала на кухонном столе с вечера. Та самая, которую я вчера достала из ящика комода. Внутри, на двадцать первой странице, — листок Лены и одна моя строчка над ним.

Я знала, что они ждут меня на кухне. Знала так же ясно, как знала, что в шесть сорок семь зазвонит будильник.

Я встала. Прошла на кухню, не глядя в зеркало в коридоре. Поставила чайник. Открыла тетрадь на двадцать первой.

Листок был на месте. Имя. Цифры. Лена написала на нем своим круглым почерком, который я знаю с восемнадцати лет. Над листком — моя вчерашняя строчка, той же синей чернильной ручкой, которой я когда-то писала Лестницу:

Четырнадцатое ноября. Не пропасть.

Я смотрела на цифры.

Десять цифр. Я могла бы взять телефон, набрать их за двадцать секунд, и через минуту разговора у меня была бы запись на прием.

Я не взяла телефон.

Налила чай. Села. Смотрела на листок и думала: позвоню после обеда.

В полдень я была на работе. Редактировала ту самую рукопись, которую не могла вспомнить пятого числа. Сейчас уже пятнадцатое. Я читала восемнадцатую страницу и сама себе не верила, что когда-то дошла до сто пятой.

В обеденный перерыв доставала телефон. Открывала номер. Закрывала.

Один раз даже дошла до кнопки вызова. Палец завис.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Доела яблоко. Пошла обратно за компьютер.

Вечером, дома, после ужина, я сидела на кухне и думала: утром позвоню.

Вторник

Утром я позвонила Маше.

Не доктору. Маше. Маша — моя дочь, ей двадцать восемь, она живет отдельно, у нее своя жизнь, которую я знаю по рассказам и фотографиям в телефоне. Я не звонила Маше две недели. Это даже для нас много. Обычно я звонила раз в шесть дней.

Маша взяла трубку через четыре гудка.

— Мам?

— Маш, я просто… как ты?

— Нормально. Что-то случилось?

— Нет. Просто хотела услышать.

Пауза.

— Мам, ты странная.

— Я просто соскучилась.

— Ладно. Я тоже. Слушай, можно я тебе перезвоню в обед?

— Да, конечно.

Она не перезвонила. Я не обиделась. Это нормально. У нее работа. У нее мужчина, которого я еще не видела. У нее свое.

Я положила телефон на кухонный стол и долго на него смотрела.

Я позвонила Маше вместо того, чтобы позвонить по листку. Это я поняла где-то в районе обеда. То, что я тянула. Что нашла способ потратить телефонный звонок, не потратив его так, как надо.

Это было первое маленькое осознание, что со мной происходит что-то, чего я раньше не делала.

Раньше, если я что-то решала, я делала. У меня была репутация — Светка как танк. Если Светка сказала, что в субботу делаем шашлык, значит, в субботу будет шашлык, и без вариантов.

А тут я решила в понедельник. Но во вторник звоню дочери. А в тетради на двадцать первой странице лежит листок, который я опять не достала.

Володя вечером посмотрел на меня поверх газеты.

— Свет, ты ничего?

— Ничего.

Он подержал на мне взгляд секунды три и снова уткнулся в газету. Володя так делает. Никогда не настаивает. Никогда не ловит меня на слове. Иногда это удобно. Сегодня — нет.

Я хотела, чтобы он меня дожал. Чтобы сказал: Свет, ты вчера была бледная, что у тебя? Чтобы заставил меня говорить. Тогда у меня был бы повод сказать вслух, что я записываюсь на прием, и я бы уже не могла не записаться.

Но он не дожал. Он у меня не для этого.

Среда

В среду я начала писать эсэмэс.

Стояла на работе в коридоре у окна, в обеденный. Снаружи моросило. Я набирала:

Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Лена дала мне ваш номер.

Стерла.

Здравствуйте, я по рекомендации.

Стерла.

Здравствуйте.

Стерла даже это.

Я стояла и думала: чего я боюсь?

Не его. Я ведь его даже не видела. Я боюсь не доктора. Боюсь чего-то другого, что включится после того, как я нажму отправить.

Я честно постояла там с этим вопросом. Минуты три.

И поняла.

Если он окажется настоящим — мне придется меняться.

Тридцать лет я устроена так, как устроена. Света-танк. Свет, которая разберется. Светлана, которая редактирует чужие книги и носит чужие беды. Света, которая засыпает с трудом, просыпается с трудом, утром не смотрит в зеркало. Это всё я. Это моя форма. По этой форме меня узнают на работе, дома, в магазине у дома, в подъезде.

Если я начну выздоравливать — кем я буду?

Я не пугалась этой мысли. Я ее просто увидела. Как видишь в темноте мебель, на которую сейчас наткнешься.

Я подумала: а что, если я не хочу выздоравливать. Что, если мне в этой усталости удобно. Удобно не хотеть и не писать книгу, которую обещала папе. Удобно не разговаривать с Володей про важное и говорить себе, что просто возраст. Удобно.

Я стерла черновик сообщения окончательно. Положила телефон в карман пальто. Вернулась за рабочий стол.

Вечером я открыла тетрадь. Посмотрела на листок, на двадцать первой странице, со своим именем и десятью цифрами.

И не позвонила.

Закрыла тетрадь. Положила ее на тот же кухонный стол, где она была всё утро. Я знала, что завтра утром снова ее открою. И послезавтра. Так, как ребенок открывает крышку коробки, в которой что-то страшное, — каждое утро по разу, чтобы убедиться, что страшное еще там.

Четверг

В четверг утром я открыла тетрадь не сразу.

Сначала постояла у плиты, пока закипал чайник. Посмотрела в окно — клен всё стоял. Володя ушел на работу полчаса назад. В квартире была тишина, какая бывает в восьмом часу зимнего утра, когда отопление уже работает, и слышно, как тикают трубы.

Я взяла тетрадь со стола. Села с ней на пол у окна. Не на кухонный стул, не за стол. На пол.

Положила тетрадь на колени.

Открыла на первой странице.

Мой почерк, тогдашний, — мельче, наклоннее. Черные чернила. Это было начало моего рассказа Лестница, который потом попал в Молодую гвардию. Я смотрела на эти строчки и не узнавала их. Не в смысле «не помнила» — нет, я помнила. В смысле что та девочка, которая писала эти строчки наклонным почерком на третьем курсе, тридцать лет назад, — это была другая женщина.

Семинар Аксёнова. Точнее — семинар при кафедре, который вел его ученик. На полях моей страницы — правки красным карандашом. Слишком, написано на одном месте. Хорошо, написано на другом. Это была рука Аксёнова — ее все узнавали по толстому красному.

Я листала. Дошла до того места, где записи обрывались.

Дальше — пустые страницы.

Я держала тетрадь в руках на коленях. За окном проехал троллейбус. Внизу у клена женщина выгуливала собаку — я узнала ее, это была наша соседка с пятого, у нее рыжий кокер.

Подумала: я тридцать лет не открывала эту тетрадь. До вчерашнего вечера.

Я подумала, что тридцать лет жила, не зная, что у меня дома, под бельем, лежат пустые страницы, которые я когда-то обещала заполнить.

Перелистнула на двадцать вторую страницу. Двадцать первую я не трогала — там лежал листок Лены.

Достала с подоконника шариковую ручку, синюю, которой обычно подписываю Володины квитанции.

И написала:

Сегодня четверг. У меня в этой тетради уже четыре дня лежит листок с телефоном врача, и я не могу набрать номер. Я не знаю почему. Записываю это, чтобы посмотреть, что я напишу.

Перечитала.

Это были первые слова, которые я написала от себя за тридцать лет. Не редактирование чужого. Не рабочая переписка. Не подпись на квитанции. Свои слова о себе.

Я смотрела на них и узнавала почерк. Тот же наклон, как на странице двадцать. Только рука дрожала чуть сильнее.

Закрыла тетрадь. Положила ее на тот же кухонный стол, рядом с банкой кофе.

Никому не сказала.

Пятница

В пятницу я опять не позвонила.

Утром открыла тетрадь. Листок лежал на двадцать первой странице, на том же месте, что и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг.

Посмотрела на него и подумала: я веду себя как девочка, которая написала самой себе записку не забыть и теперь хочет эту записку выкинуть.

И именно в этот момент позвонила Лена.

В семь сорок утра. Я еще была в халате. Стояла на кухне с чашкой.

— Светик, ты позвонила?

Я молчала.

— Свет?..

— Лен, я…

— Ты помнишь, что у тебя на тумбочке листок?

Не на тумбочке. В тетради на кухонном столе. Но я не стала поправлять.

— Помню.

— И?

— Лен, я не могу.

Лена молчала на той стороне. Я слышала, как у нее на кухне тоже свистит чайник. Лена всегда пила утром чай в шесть пятьдесят, я это помню с молодости.

— Я тебе сейчас одну вещь скажу и положу трубку. Хорошо?

— Хорошо.

— Полтора года назад я три месяца не могла набрать этот же номер. Сидела с тем же листком и не звонила. Я знаю, что с тобой сейчас.

— И что со мной?

— Кажется, где-то в глубине ощущений, что если ты позвонишь, то предашь себя.

Я не ответила.

— А ты не предашь. Ты, наоборот, перестанешь себя предавать. Звони, Свет. Хуже не будет.

Положила трубку.

Я стояла с телефоном в руке. На кухонном столе остывала чашка. В коридоре в зеркале — я знала не глядя — стояла женщина в халате, которой пятьдесят пять, и она тридцать лет себя предавала.

Я набрала номер. Длинные гудки. Один. Второй. Третий.

— Алло.

Женский голос. Не молодой. Спокойный.

— Здравствуйте. Меня зовут Светлана. Мне ваш номер дала Елена…

— Светлана, да. Лена нас предупредила.

Я не ожидала. Не знала, что Лена позвонила раньше. Что меня уже ждали.

— Светлана, мы можем записать вас на прием. Доктор принимает женщин по средам и пятницам. Ближайшее окно — через две недели, в среду, в одиннадцать утра. Вам подходит?

— Подходит.

— Записываю.

Она задала еще несколько вопросов. Фамилия. Дата рождения. Принимаю ли я постоянные препараты. Сдавала ли в последний год анализы. Я отвечала, как во сне.

— До приема я вам пришлю список того, что нужно сдать заранее, и анкету. Заполните, пожалуйста, не торопясь, лучше за несколько вечеров. Это важно.

— Хорошо.

— До среды.

Она положила трубку.

Я стояла на кухне с телефоном в руке. Чашка остыла окончательно. В коридоре было тихо.

Я записалась.

Через две недели, в среду, в одиннадцать утра.

Я повернулась к тетради на столе. Открыла на двадцать второй странице — рядом с моей вчерашней записью.

Написала:

Пятница. Я позвонила. Записали через две недели. Меня уже ждали — Лена позвонила раньше. Не знаю, что сейчас со мной происходит, но что-то происходит. Записываю, чтобы это где-то было.

Закрыла тетрадь.

Оставила ее на столе. На видном месте.

Так она и лежала теперь на видном месте уже шестой день. И я знала, что обратно в комод я ее больше не положу.

Тетрадь под бельем — это привычка прятать. Тетрадь на столе — это что-то другое, для чего у меня пока не было названия.

Суббота и воскресенье

Эти два дня я ничего не делала. Никуда не звонила. Тетрадь не открывала.

В субботу мы с Володей ездили на дачу. Закрывали воду на зиму. Он привинчивал что-то в подвале. Нервничал, потому что не сразу получилось. Я мела крыльцо. На крыльце лежали последние листья этого года — кленовые, березовые, один большой тополевый.

Мела я медленно. Раньше управилась бы за пять минут и пошла дальше. Сейчас — двадцать. Я разглядывала каждый листок. Кленовый рыжий с прожилками. Березовый желтый, почти прозрачный. Один лист тополя — он был такой большой, что я остановилась и подержала его на ладони.

Володя в какой-то момент вышел из подвала. Посмотрел на меня. Я стояла с листом тополя в руке.

— Свет?

— Я мету.

— Я вижу, что ты метешь.

Он подошел. Постоял рядом. Тоже посмотрел на лист.

— Хороший лист, — сказал.

— Хороший.

Мы постояли так молча несколько секунд. Потом он пошел обратно в подвал. Я положила лист на ступеньку — не выкинула — и стала мести дальше.

В воскресенье вечером я открыла тетрадь на столе. Написала одну строчку:

Через десять дней я увижу человека, который должен меня вернуть. Я не знаю, что я ему скажу. Даже не знаю, кого он там увидит.

Закрыла.

Через четыре дня надо было сдавать анализы. Список пришел по электронной почте в субботу днем — длинный, на две страницы. Я его распечатала на работе и положила в ту же тетрадь, между страницами.

Тетрадь стала тяжелее.

Я думала: вот так начинается. Не с приема. Не с врача. С тетради на подоконнике и листа тополя на ступеньке. С двух слов помоги мне, сказанных в пустую машину три недели назад.

С чего-то очень маленького, что наконец никто не должен был решать за меня.

С моей первой частной собственности на свою жизнь.

Глава 2. Две недели до

Люди как реки: вода во всех одинаковая, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая.

Лев Толстой

Первая неделя. Тело отпускает

В понедельник, через три дня после звонка, я проснулась хуже, чем обычно.

За окном падал мокрый снег — первый в этом году. Я смотрела через стекло, как он садится на ветви клена во дворе и тает, не задерживаясь. Снег еще не настоящий, дерево еще не покрыто.

Это меня удивило. Я думала, что после того, как записалась, мне станет легче. Что я выдохну. Что внутри у меня что-то отпустит.

Не отпустило. Наоборот.

В голове был туман плотнее, чем на прошлой неделе. Я не могла вспомнить, какое сегодня число. Открыла телефон — двадцать второе. Двадцать второе ноября. До приема две недели.

Я встала. Прошла на кухню. Поставила чайник. И, наливая воду в чайник, пролила. Просто пронесла мимо. Вода полилась на плиту, потом на пол. Я смотрела, как она течет, и не двигалась.

Не потому, что мне было всё равно. А потому, что между увидела и вытерла у меня в голове образовалась пауза, которой раньше не было.

Я вытерла пол. На полу остались разводы.

На работе в полдень я ошиблась в редактуре. Серьезно. В романе, который вела. Пропустила несостыковку, на которой раньше бы споткнулась сразу: в третьей главе героиня сидит беременная на восьмом месяце, в главе пятой ребенку уже три года, а между ними по тексту прошло всего шесть недель.

Я читала эту пятую главу. Я ее редактировала. Я ее прочла и не заметила, что в ней ребенку три года.

Поймала только корректор, через два дня. Прислала вопрос в письме, очень вежливо: Светлана Николаевна, может быть, я что-то не так понимаю, но…

Я сидела за столом и смотрела на ее письмо. И впервые за тридцать лет работы редактором подумала: так я скоро разучусь это делать.

Это было не больно. А намного хуже. Это было спокойно.

Спокойствие, с которым тело принимает, что у него кончается срок.

Я написала корректору: спасибо, что заметили. Поправлю сегодня. Положила телефон. И вот в этот момент впервые поняла одну вещь, которую раньше не понимала.

Я была уверена, что я тянула с записью, потому что во мне сопротивлялись усталость, лень, страх. А оказалось, что тянула меня сама болезнь. Болезнь не хочет, чтобы ее увидели. Болезнь хочет, чтобы ее называли возрастом и гормональным. Моя болезнь хочет, чтобы я продолжала жить как живу.

И как только в пятницу я позвонила, болезнь поняла, что ее скоро увидят. И стала громче. Чтобы напугать. Чтобы я отменила прием.

Я открыла телефон. Посмотрела на запись в календаре. Среда, 11:00. Доктор.

Не отменила.

Вечером дома я открыла тетрадь на столе и написала:

Понедельник. Я разлила воду на плиту. Пропустила беременность в редактуре. Тело отпустило, как только я согласилась, что им займутся. Оно как будто специально показывает мне, что было всё это время, но я не видела.

Во вторник пришла анкета.

Она пришла на электронную почту — большой файл, двенадцать страниц мелкого шрифта, в формате pdf. От той женщины, которая записывала меня в пятницу. Светлана, пожалуйста, заполните до приема. Лучше не за один вечер. Если будут трудные вопросы — пропустите и вернитесь.

Я распечатала ее в обед на работе, спрятала в папку. Принесла домой. Положила на кухонный стол.

Двенадцать страниц.

Я смотрела на первую страницу. Думала: двенадцать страниц анкеты для одного приема. Раньше у меня все анкеты были на полстраницы у терапевта: рост, вес, перенесенные болезни, прививки, вредные привычки, аллергии.

Открыла первую страницу.

Опишите, пожалуйста, что вас сейчас беспокоит. Своими словами. Не медицинскими терминами. Так, как вы говорите об этом дома или подруге.

Я сидела перед белым полем.

Своими словами. Что меня беспокоит. Своими словами.

Тридцать лет я описывала своими словами чужие книги. Но при этом никогда не описывала своими словами себя.

Я взяла ручку. Написала первое слово: усталость.

Поставила точку.

Подумала.

Зачеркнула. Написала: не усталость.

Поставила точку.

Поняла, что я уже разговариваю с этой бумагой.

Через час у меня на этой странице было исписано полстраницы. Не списком. Целым абзацем. О том, как я не знаю, кем я была в двадцать пять, и как я перестала писать, и про молоко в Пятёрочке, и про маму, про то, что я не уверена, что Володя меня сейчас любит, также про то, что я не уверена, что я сейчас люблю Володю, и про то, что я даже не уверена, есть ли вообще та я, у которой могут быть эти чувства.

Я остановилась. Прочла, что написала.

Подумала: я только что в анкете врача написала больше правды о себе, чем за двадцать лет жизни сказала всем другим людям вместе взятым.

Закрыла анкету. Убрала в папку. Папку положила рядом с тетрадью на стол.

На столе теперь лежали две вещи: тетрадь и папка с анкетой. Рядом банка кофе. И всё.

Я смотрела на этот стол и думала: вот так начинается возвращение. Очень маленькими предметами. Тетрадью, которая лежит не там, где раньше. Анкетой, в которой я впервые за тридцать лет говорю своим голосом.

В среду я заполняла анкету дальше.

Это были вопросы, на которые я не знала, что отвечать. И от которых меня трясло.

Как вы спите? Опишите, пожалуйста, подробно. Когда засыпаете? Сколько раз просыпаетесь? В каком часу окончательно встаете? Что чувствуете утром?

Я писала: засыпаю в одиннадцать, просыпаюсь в три ночи, лежу до пяти, потом проваливаюсь до семи, утром встаю с тяжестью, как будто бегала полночи.

Перечитала. Подумала: я вот это себе много лет повторяю как нормально. Я так сплю еще с молодости. После первого развода. С маленькой Машей. С работы на работу. Я думала, что это пройдет. Что, когда Маша вырастет, я отосплюсь. Что, когда уйду от первого мужа окончательно, обязательно отосплюсь. Что, когда выйду за Володю, я отосплюсь.

Я ни разу не отоспалась.

Разучилась спать, наверное, в двадцать пять лет. И с тех пор живу на остатках сна.

Опишите ваш цикл, если он еще есть. Если нет — когда был последний.

Последний был в апреле. Сейчас ноябрь. Семь месяцев.

Я раньше думала, что у меня климакс начался в этом году. Я даже Лене так сказала. А сейчас, заполняя анкету, открыла телефон, посмотрела в календаре старые записи — сбои с циклом начались у меня пять лет назад. Просто тогда я списывала их на стресс. Потом на работу. Затем перестала замечать.

Пять лет тело говорило мне: что-то не так. А я ему отвечала: я знаю, потерпи.

Тело потерпело.

Как у вас с весом? Прибавили? Когда? Где именно?

Прибавила. Восемь килограммов. За пять лет. Не равномерно. Больше на талии. Точнее, это раньше у меня была талия. Сейчас ее нет — есть нечто мягкое, что начинается под грудью и заканчивается на бедрах. Это случилось так постепенно, что я не помню, в каком году платья перестали застегиваться.

С чего, по вашему ощущению, началось то, что с вами сейчас происходит? Назовите точку отсчета. Год, обстоятельство, событие.

Я долго смотрела на этот вопрос.

И написала: Я точно не знаю. Может быть, давно, когда я ушла от первого мужа и осталась с Машей одна. Может быть, двадцать лет назад, когда умер папа. Или, возможно, десять лет назад, когда умерла мама. Хотя, может быть, в двадцать пять, когда меня перестали печатать. Может быть, я всегда такая была. Кто же знает, может, я никогда не была другой.

Положила ручку.

Закрыла анкету.

Прошла в комнату, легла на диван, не раздеваясь, и впервые за много недель заплакала. Не от анкеты. От того, что у меня нет точки. У меня нет одного события, на которое можно показать. У меня утекало по капле тридцать лет.

Володя пришел с работы, увидел меня на диване. Подошел. Сел рядом. Не спросил.

Положил руку мне на плечо.

— Ты плачешь?

— Да.

— Что случилось?

— Не знаю.

Он подержал руку еще немного.

— Хорошо, — сказал.

И ушел на кухню разогревать ужин.

Я лежала и думала: вот это и есть мой Володя. Он не понимает. Он не спросит. Но он подходит и кладет руку. Тридцать лет он подходит и кладет руку. И этого, оказывается, очень много. Я просто разучилась видеть.

Среда первой недели. Мамина кухня

Это случилось вечером в среду. Через два дня после анкеты.

Я мыла посуду на кухне. Володя в комнате смотрел новости. Я мыла тарелки и думала ни о чем.

И вдруг у меня перед глазами встала мамина кухня.

Не как воспоминание, которое ищешь. Как настоящая комната, в которую я провалилась.

Мамина кухня. Кутузовский проспект. Сталинка на четвертом этаже. Небольшая, но отдельная. Желтый линолеум. Холодильник Минск в углу. Окно во двор, где зимой сушили белье на веревке, и оно замерзало.

Мне там тридцать. Я стою у окна с маленькой Машей на руках. Маше два года. Я заехала к маме показать новые ботиночки, которые мы купили Маше в Детском мире. Володи со мной нет — он работает по субботам, но это нормально.

Мама на кухне. Ей тогда столько же, сколько мне сейчас. Пятьдесят пять.

Мама стоит у плиты. Что-то готовит. Кажется, борщ. Я ей рассказываю про Машины ботиночки. Маша у меня на руках возится.

Мама вдруг замолкает.