Три стука

Сергей Тимин

Три стука

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЭФИР ДО УТРА

Когда на радио закрывают программу, это слышно по запаху. Студия на третьем этаже Дома связи три недели пахла пылью и лимонным освежителем, каким ночной сторож Коля сбрызгивал свой тулуп. Пых говорил, что это запах перед смертью. Потом Пых говорил: это запах перед переменой. Разница, по его словам, в том, кто выбирает.

В этот четверг Гордей Тихомиров включал микрофон в последний раз. Сетка менялась с полуночи пятницы. «Маяк» продали ребятам из области, те привезли свой формат: музыка без остановки, ведущий-плейлист, ноль разговоров. Ночную болталку «Эфир до утра» снимали первой. В приказе, который Гордею даже не показали, было слово «неперспективная».

- Слышь, Гордей. - Пых крутил ручку на пульте так, будто резал по дереву. - У тебя прощальная речь готова или как обычно?

- Как обычно, - сказал Гордей. - Речь на десять секунд, потом до утра по настроению.

- По настроению - это по-нашему.

Пых, он и есть Пых: Вячеслав Дубов, шестьдесят три года, инженер, по совместительству память этого здания. В эфир он не выходил ни разу, но голос у него был хриплый и доверительный, будто труба старого приёмника, которая разогревается всю ночь и к утру начинает шептать сама. Прозвали его так ещё в девяносто втором: приёмник на даче у него пыхтел, и сам он в микрофон пыхтел, и всё у него пыхтело - чайник, «запорожец», судьба. Привыкли. За тридцать четыре года к нему в кабине привыкли ко многому.

На стене у пульта висел выцветший стикер: «МАЯК ГОРИТ - СЛУШАЕТ ОБЛАСТЬ». Кто-то оторвал половину слова «область», и осталось «СЛУШАЕТ ОБ…». Гордею нравилось. Смысл не портился.

В восемь минут одиннадцатого он вышел в эфир, как выходил четыреста раз. Красный глазок загорелся.

- Добрый вечер, Верхневолжск. У микрофона Гордей Тихомиров, и это последняя ночь, когда вы меня слышите. Три с половиной часа. Обещаю не ныть. Обещаю музыку, звонки и честные прощания. Ночной телефон у нас последний, ребята. 24-06-03. Звоните тем, кому не сказали «люблю». Скажете, не успели. Так вот, сегодня последний вечер, когда у нас есть право не успеть.

Пых в кабине хмыкнул и показал через стекло большой палец. В эфире так не принято. Гордей не видел.

Первой позвонила Таня, диспетчер с автобазы. Голос хриплый, рабочий.

- Гордей, ты там чего, правда закрываются?

- Правда, Тань.

- А я после смены слушать не буду, а? Я после смены только тебя и слушаю, а то усну в кабине.

- Спи в кабине, Таня. Тебе там тепло.

- Поставь ей, Пых, что-нибудь, - сказала Таня в трубку и отключилась, потому что так и надо: ночной эфир - это когда люди говорят по три минуты и бросают.

Пых поставил «Кончится лето» и сам подпевал без слов, шевеля усами. Гордей смотрел в окно кабины. Отсюда, с третьего этажа, видно было площадь, ёлку, которую в прошлом году ставили три недели, и фонарь на Гагарина - тот, который мигал с сентября и который никто не мог починить. Мигал и мигал. Город привыкал ко всему, это его главный талант.

В полдвенадцатого позвонил Гена Хохлов, дальнобойщик. Гена полдня ехал на М7 и всю ночь будет ехать обратно, у Гены двое детей и привычка передавать привет всем стоянкам области подряд. Гордей его слушал восемь лет. За восемь лет Гена сдал права, восстановил, женился второй раз, развёлся и снова женился на первой.

- Гордей, брат, я в шоке, честно. Я на трассе скажу, там мужики расстроятся.

- Пусть едут аккуратнее, - сказал Гордей. - Это всё, что я умею советовать.

- А ты много умеешь, - обиженно сказал Гена.

К полуночи позвонили ещё четверо. Таксист Кувшин, которого диспетчеры звали Балконом, потому что он вечно высовывался из окон на стоянке, просил передать тестю, что долг он вернёт в октябре, «клянусь таксометром». Бабушка Раиса Львовна из Заречья попросила не закрываться «а то я с кошкой разговариваю, а она мне на тебя не ответчик». Ученик Данилов, кажется, восьмого класса, заказал для одноклассницы Милки какую-то новомодную группу, Гордей не расслышал название, Пых подставил из своей коробочки, Милкино имя ушло в эфир на весь город, и Данилов так заорал от счастья, что Пых приглушил.

Вот, думал Гордей, это и есть программа. Не музыка. Люди, которые всю ночь не спят по своей воле или по чужой. Ты им нужен ровно на три с половиной часа, и это самый честный контракт на свете.

А в ноль сорок позвонил ребёнок.

Гордей потом часто вспоминал: сначала он подумал, что это баловство. С тех пор прошло столько дней, сколько в году с високосным, но он помнит те секунды как сейчас. Щелчок. Пых на стекле поднял бровь: линия, а абонента не видно, определитель у «Маяка» был из прошлого века, как и всё, кроме людей.

- Алло, - сказал Гордей. - «Маяк», ночь на связи.

В трубке сопнули. Тихо, по-девчачьи. Потом мальчишеский, но точно детский голос сказал:

- Ты слушаешь?

- Слушаю.

- Раз, - сказал голос. И выждал. И без всякой спешки: - Два. Три.

- Это ты, Данилов? - сказал Гордей. - Милка не оценит, если ты её будешь пугать считалками.

Голос, не обидевшись, сказал:

- Включи свет в подъезде на Гагарина, 14.

Гордей посмотрел в окно. Фонарь на Гагарина мигал. Дом 14 был отсюда виден, девятиэтажка, спиной к скверу.

- Для чего? - спросил он.

- Чтобы увидели, - сказал голос. - Пожалуйста. Не тяни.

Щелчок. Линия умерла.

В кабине было тихо, слышно, как гудит лампа над пультом. Пых смотрел на Гордея. Гордей смотрел на свой город за стеклом. «Что за ерунда», - сказал он вслух. - «Реквизит». Но рука уже лежала на кнопке «микро», и Пых не стал мешать.

- Друзья, - сказал Гордей в эфир, и сам не знал, зачем. - У нас тут, в прямом эфире, поболтали дети. Ничего, у нас эфир для всех. Но вот что. Я живу не в этом окне, я вон в том окне живу, поэтому я за вас не решу. Но если кто сейчас сидит на Гагарина или рядом и услышал меня: гляньте в подъезд четырнадцатого дома, свет там горит или нет. Если не горит, включите. Третьяжка, скажем так, попросила.

Сказал и почувствовал себя идиотом. Ночной эфир не прощает, когда ты в него втягиваешь город как в игру: через минуту у тебя на коммутаторе уже сто вызовов, и все хотят играть.

И город начал играть.

Сначала Кувшин-таксист: «Гордей, я внизу! Света нет, лампочки вообще. Подъезд один, зайти?» Потом с того же Гагарина, из какого-то двора, бабка, имя не расслышать: «Девять лет не горит, прикинь, сынки, я им говорила - а они не слушают». Потом ещё, ещё, ещё. Пых ловил линии, как котом, Гордей рубил, кого попадёт. К половине первого город вокруг девятиэтажки светился, как аэропорт: люди выходили на лестничные площадки, кто-то выкручивал свои лампочки и ставил их в чужой подъезд, кто-то держал фонарик на телефоне до утра, кто-то орал снизу в небо «есть кто живой?», и с верхних этажей ему отвечали, потому что ночь всё стерпит и всё объяснит.

Гордей поставил «Звезду по имени Солнце». Пых поставил в журнальчик: «00:40, звонок 1, ребёнок, 15 секунд. 00:52 - 01:31, Гагарина, свистопляска». У Пыха был бумажный журнальчик с 1993 года. Он говорил, что флешки умирают молча, а бумага - с памятью.

В час двадцать позвонили с «Скорой». Не нам, думал Гордей, мимо, в справочную, но коммутатор поставил на нас. Машину просили на Гагарина, 14, подъезд один: «У нас тут, кажется… впрочем, приезжайте все, раз уж свет включили».

В два ноль-ноль программа ушла в заставку. Гордей не пошёл: Пых молча перебросил ему второй пульт, и ещё час они сидели в кабине. Снизу, из-за железной двери, эхом тянуло сырым цементом: Дом связи стоял на старой воде, и в подвале с сентября жили утки, утки жили лучше людей, люди жаловались.

В три пятнадцать Гордей сказал:

- Ночь была странная, ребята. «Маяк» напоследок починил людям свет. Если это был розыгрыш - это лучший розыгрыш в городе за десять лет. В восемь утра я уже не в эфире, я в архиве. Берегите себя до утра. Эфир до утра - это мы, а не они.

Дома, в своей однушке на Стрелке, Гордей не лёг до света. Сидел на кухне, смотрел, как фонарь на Гагарина делает свою работу - мигает, никого не зовёт, ничего не обещает.

В семь утра позвонила женщина, номера он не знал.

- Это Тихомиров с радио? - спросила она. - Вы вчера свет просили включить.

- Просил, - сказал Гордей.

- Тогда приезжайте. Вас тут… спрашивают.

Спрашивал Следственный комитет. Гордей это понял, когда увидел на Гагарина, 14, ленты и «буханку».

На третьей площадке, между окном и почтовыми ящиками, у которых вместо двенадцати дверец висели картонки с фамилиями, сидел в кресле из подъездного хлама мужчина. То есть лежал в нём. Голова была запрокинута к лампочке, не горевшей с сентября. Поликарп Ильич Семухин, шестьдесят один год, майор полиции в отставке, сорок лет службы, из них двадцать в участке на Гагарина. Двенадцать лет на пенсии. Убит ударом по затылку чем-то, что эксперты потом называли «тупой металлический предмет». Его собственная трость стояла в углу, целёхонькая.

Гордея впустили не сразу. Впустили, потому что он был тот самый, вчерашний, «со светом», а город к утру уже гудел, как улей, который открыли.

- Это вы, что ли, лампочку включили? - спросил его следователь: молодой, в плохом пальто, с синяком под глазом. - До того, как нашли?

- Я не включал. Я город попросил.

- Интересная смена профиля, - сказал следователь. - Виктором буду.

- Я понял, о чём вы, - сказал Гордей. - Я тоже так подумал, пока спускался.

- И?

- И никак. У меня алиби: я три с половиной часа сидел в кабине, где микрофон на весь город. Полгорода меня слушали, полгорода звонили. Пых подтвердит, у него журнальчик.

Следователь помолчал, потом сказал:

- Ладно. Ещё позвоните. Никому.

Уже на улице Гордей достал телефон и позвонил на станцию. Пых ответил после третьего гудка. Он, в отличие от города, не спал всю ночь: слушал запись.

- Гордей. Иди сюда, - сказал Пых. - Запись не читается.

- В смысле?

- В обычном. Сорок секунд тишины на линии. Ни гудка, ни шума, ни фона. Гордей, ты понял? Пустая линия гудит, даже мёртвая гудит, у неё наводка от сети есть. На нашем звонке - ничего. Так в студии пишут, когда в комнате никто не дышит.

- Может, вырезали где…

- Не вырезали. Стыков нет. - Пауза. И тише, внятно, как на допросе: - Я утром полез в кросс проверить, откуда шёл вызов. Номер, который набирался на «ночную линию»… Гордей, эта линия отключена. Не сломана, не шумит. Отключена и снята с кросса. Ещё в сентябре, когда городскую АТС перелицовывали, я сам выдрал её рубильником. С неё никто не дозвонился бы и через десять лет.

Гордей стоял у подъезда. В подъезде на третьем этаже уже выкручивали лампочку. Новую. Кто-то уже принёс.

- Ты слышишь меня? - сказал он в трубку.

- Слышу, - сказал Пых. - И ты меня. Вот этого я и боюсь, Гордей. Мы теперь друг друга слышим всю ночь.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ГОРОД СЛУШАЕТ

К обеду у Дома связи стояли две камеры: городская и с портала «Volga-Пресс», и обе снимали окна третьего этажа, хотя снимать было нечего: жалюзи. Новость к утру развернули так, как умеют только в маленьких городах: сначала «взрослые дети убили пенсионера в подъезде», потом «убили за то, что видел», потом «пропадала в этом подъезде девочка, припомнили». К трём часам в подъезде на Гагарина, 14, образовался мемориал: игрушки, свечи, записка от управы «ремонт света будет выполнен». Записку прибили у мусоропровода, и жители обходили её, как обходят лужу, которая никогда не высыхает.

Гордей спал два часа, потом его выдернули на «планёрку», которой у «Маяка» не бывало и в лучшие годы. Собственно, планёрки не было. Был телефон владельца станции. Орест Крестинский позвонил в кабинет Пыха, потому что больше звонить было некуда: директор с недельной командировкой «перевоспитывался» на море.

- Тихомиров, - сказал Крестинский. - Ночью ты собрал рекорд. Наслушанность твоя последняя, а цифры - первые за три года. Ты меня слышишь?

- Вещаю на всю область.

- Не ёрничай. Я не против твоего призрака. Я против того, что завтра тебя нет в сетке. Приезжай завтра, поговорим.

- У меня контракт до полуночи.

- У тебя, - сказал Крестинский, - как раз в эту полночь всё и начнётся.

Катя Лоскутова с «Volga-Пресс» поймала его у кофейного автомата: тот варил кофе как из бидона, но держал ценник «35 руб.», потому что обслуживал его фонд «Комфортный Город»: «для работников отрасли - по-семейному».

- Гордей Михайлович? - сказала она. - Мне не надо интервью. Мне надо, чтобы вы посмотрели одну бумажку. Две минуты вашего времени и мой источник останется моим источником.

Она была мелкая, в мужской куртке на два размера, с диктофоном на карабине за шлёвками, как граната, и волосами, собранными руками, на бегу, на автопилоте.

- Я не играю в «покажите бумажку», - сказал Гордей. - Я вчера один раз поиграл. У меня теперь в графе «свидетель» запись.

- Семухин был дежурным, - сказала Катя, не повышая голоса. - Октябрь 2016. Заявление о пропаже Сорокиной принимали не в районе, а у нас, в горотделе, принял его участковый из вашего участка, а оформил - вот именно Семухин, он тогда дежурил. Через три дня он же составил справку: «поступавшие обращения по несовершеннолетней Сорокиной переквалифицированы, основания для поиска не усмотрены». Я эту справку держала в руках. Она в архиве пахла так, как если бы её ни разу не читали.

Гордей поставил стакан. Кофе был отвратительный и обжигающий, как всё в этом здании.

- Ты хочешь, чтобы я это озвучил.

- Я хочу, чтобы вы не влезли, - сказала Катя. - Вчера вы включили людям свет, и из-за этого, возможно, убили человека. Или не убили бы, а? Вот я и не знаю ответа. А вы?

- Я тоже не знаю.

- Тогда посмотрите бумажку и идите с ней в полицию, а не ко мне в эфир, - сказала она и протянула сложенный лист: ксерокопия с печатью «ЭКЗ», и дата внизу. - Родину передайте, это следователь. Он нормальный, я его в двух материалах не цитировала, он меня за это любит. И Гордей Михайлович… - она уже отошла, но обернулась, - если вам сегодня ночью снова позвонит ребёнок… не просите город включать свет. Пусть сначала люди ложатся спать.

Он не ответил. Она сама себе кивнула и ушла, стуча каблуками так, будто прохлопывала морзянку.

А в четыре позвонил Пых и сказал одно слово: «Спускайся».

Телефонная комната «Маяка» помещалась на втором этаже, за сейфовую дверь, в которой проржавел замок, и потому дверь просто держали на цепочке. Гордей там не был лет десять: сюда, на старый кросс, приходили советские линии, отсюда они расходились по этажам и по проводам в город, и всё это хозяйство обслуживало «Ростелеком» ещё с того времени, когда «Ростелеком» назывался по-другому и писал от руки. Пахло металлической пылью.

Пых стоял на коленях у щитка с фонариком в зубах.

- Нюхай, - сказал он и протянул Гордею оторванный кусок изоленты. - Чувствуешь?

- Клей.

- Клей, - согласился Пых. - Это клей этот год, он ещё не заветрился, а провод старый, девяносто пятого. Смотри сюда. - Он посветил на жгут. - Наша «ночная линия» вот тут. Я её в сентябре сам снял и заизолировал, вот, мой почерк на бирке. А теперь скажи, Гордей, кто это свежей изолентой перематывает мёртвый провод?

Гордей посмотрел внимательно. Место среза было чистое, скрутка ровная, изолента новая, намотана втри-четыре, как делают люди, которые делают это не впервые.

- В журнале доступа, - сказал Пых, - кто заходил в эту комнату с сентября, три записи. Я выписал. Слесарь-электрик Демидов. Фирма «Комфортный Город», заявки по разряду «уличное и подъездное освещение». Две ночные, одна дневная.

- Они же лампы меняют.

- Они лампы меняют на лестничных площадках, - сказал Пых. - А залезть в кросс и снять новую ленту на мёртвую линию - это, Гордей, не «лампы меняют». Это «я знаю, где у дома нерв». - Он сплюнул на палец и потёр щиток. Палец стал чёрный. - Вот. Пыль легла ровно. А вот тут полоска чистая. Значит, кто-то сюда приходит и, когда приходит, у нас с вами на пульте поднимается линия, которой нет в природе.

Уже в дверях Гордей обернулся: Пых стоял на четвереньках и молился своему фонарику, шевеля губами. Он делал вид, что записывает. Он и вправду записывал: у него в нагрудном кармане жил крохотный блокнотик, и в нём всё было, и даты, и пропуски, и даже то, что на стенах.

- Пых.

- Чего.

- Никому про ленту. Сначала я, потом Родин.

- Мне, - сказал Пых, - уже всем. А тебе, если что, скажу, что я молчал.

Родин приехал вечером, и разговор о бумажке Кати, о справке 2016 года и о «третьем варианте» состоялся на кухне у Гордея: Родин заехал «на пять минут, без формы», пил чай с баранками и на полуслове перестал быть вежливым.

- Ты понимаешь, что ты в описи, - сказал он. - Семухин в описи. Ты - тот, кто в подъезде засветил.

- Засветил не я. Засветил город.

- Для протокола, - сказал Родин, - это одно лицо. - Он подвинул чашку. - Я, Гордей, двадцать лет, не, полтора года в следкоме, но я из ППС, я «Маяк» слушал с пацаном на вышке, в девяносто девятом, когда ты… ну. Я к чему. Если у тебя с этим, со светом, честно - не гаси программу. Всё, что будет, пиши двойным диктофоном и давай мне. И вот ещё, это не совет, это… я сам себе это говорю через тебя: если позвонят и скажут адрес - звони мне. Не полиции, не «дежурной части», там у них форма, форма ест время. Мне.

- Диктофон где взять?

- Купишь в «Радиотоварищах», там дядя Миша, я ему скажу, скажешь «Родня». - Родин, впервые за вечер, показал зубы. - Пальцы он мне, впрочем, не перепиши.

В восемь часов сорок, прежде чем вернуться на третий этаж, Гордей проехался на «девятке» по городу. Себе он честно сказал: проветриться. Это было нечестно: он ехал к бане.

Баня номер два на Ключева стояла двухэтажная, крашеная когда-то в синий, теперь в цвет мокрого неба, с вывеской, где буква «Н» отвалилась и лежала в окне второго этажа, как запасная. У калитки - белый фургон с лестницей, и борт его был украшен надписью, которую Гордей в городе встречал чаще, чем свою фамилию: «Комфортный Город - свет, тепло, вода. Уставшая лампочка - наша проблема». Из фургона вышел молодой в оранжевом жилете, поглядел на окна бани, зевнул и залез обратно: фургон, светясь салоном, стал мастерской, где-то внутри застучало.

Гордей проехал мимо, не останавливаясь. За ним никто не поехал, и это его ничуть не обрадовало.

В кабинете у пульта он застал Катю. Она сидела на корточках у розетки, заряжала диктофон-«гранату» и не подняла головы.

- Ты чего тут?

- Твой приятель следователь сказал, что в бане на Ключева с осени никто не моется, - сказала Катя. - Но на втором этаже свет по ночам. Я спросила у Кувшина, он возит туда «частники». Тётка с весами. В бане, Гордей Михайлович, весы, ими на приёмке взвешивают: баня по-старому, по листам, на дровах. Заведующая умерла в июне, с тех пор там Зоя, она ещё по справкам… - она замялась. - Она в 2016-м, когда искали Асю, в скупочке сидела. К ней тогда за рюкзаком приходили, а она сказала, что «ничего не приносили». Рюкзак потом нашли в овраге, и он был чистый. Ты понимаешь? Рюкзак двенадцатилетней девочки, в овраге, в октябре, чистый. Это значит, его туда положили. А она соврала, что никто не приходил, и, значит, знала, кому.

- Ты откуда…

- Из того же места, откуда ты: из вчерашнего подъезда. Я, Гордей Михайлович, не интервью беру, я заметки пишу. А заметки у меня злее интервью.

- Катя, - сказал Гордей, - иди ты сегодня домой.

- Я сегодня в баню, - сказала Катя. - У меня, в отличие от вас, нет микрофона. И нет, я не полезу героически. Я постучусь и спрошу как человек, потому что с людьми, которые врут про чужих детей, надо говорить как человек, пока их не вынудили говорить как со свидетелями.

Она ушла, не дожидаясь ответа, и Пых из кабины сказал в тишину:

- Дельная девочка.

- Страшная девочка, - сказал Гордей.

- Это, - сказал Пых, - одно и то же, просто в разных руках.

В восемь минут одиннадцатого, с опозданием на двадцать минут и с другой сеткой, он сказал в микрофон:

- Я обещал, что это последняя ночь. Оказывается, я не решаю. Нас продержат ещё на одну, пока юристы не перепишут бумаги. Поэтому: ночь вторая, программа та же, телефон тот же. Верхневолжск, не спится, да? Не спится - звоните.

Город, который уже знал про призрака, ломанулся на все шесть линий. Первым шёл мужчина, представившийся Сергеем из ПМК-7: «Вы там не бойтесь, я в том подъезде сам свет чинил, там два этажа сгоревших пакетников стоит, я их не менял, мне сказали - не для нас. А вы теперь напишите: ‘не для нас’ - и всё, и они поменяют». Потом женщина, которая трижды переспросила «а точно это в эфире, и это слышно?», и, получив ответ, сказала: «Поликаныч, ты был сволочь, но ты меня в девяносто девятом отпустил, я с тех пор не брала. Прости. Свети». Потом мальчик: «Дядя, я Милке так и не позвонил. Можно ещё раз ‘Кончится лето’?» - «Можно», - сказал Гордей, и Пых, не глядя, поставил.

Ноль часов тринадцать минут.

Звонок пришёл без щелчка. Просто в трубке, посреди слова, оказался ребёнок.

- Ты слушаешь? - спросил голос.

- Слушаю, - сказал Гордей, и у него было ровно столько совести, чтобы не дышать.

- Раз. Два. Три. - Голос считал так, как дышит: потому что иначе нельзя. - Баня на Ключева, два этажа, синяя. Там женщина с весами. У неё весы, которые врут, ей это известно, ей некуда деться. Третий стук будет в два часа ноль-ноль. Если сможешь, не давай. Она не кричит громко, а я не хочу, чтобы ты потом говорил про «свет». Я не про свет. Я про то, что можно успеть.

- Стой, - сказал Гордей. - Как тебя…

- …звать? - Голос ответил раньше него. - Не узнаёшь. Это хорошо.

Щелчок. Пых, в кабине, медленно поднял два пальца: «подожди». Он крутил ручки, ловил линию, как ловят удочку. Минуты две он был краснее своей стены.

- Гордей.

- Чего?

- Вызов шёл не снаружи, - сказал Пых. - Я сейчас не врубаюсь, я физикой интересуюсь… но у меня на панели линия села на внутренний номер. Дом связи, третий этаж. Нас. Изнутри, Гордей, тебе звонили изнутри.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВТОРОЙ ЗВОНОК

Пых вёл эфир двадцать семь минут. Это были, по единодушному мнению обоих, лучшие и последние двадцать семь минут в истории разговорного радио «Маяк». Он ставил пластинки, хрипел «музыкальная пауза для тех, кто не спит по уважительной причине» и не отпускал микрофон, даже когда музыка кончалась, - просто держал тишину, как держат дверь: вдруг кто-то придёт. Гордей за это время успел три вещи: позвонить Родину, надеть на крыльце второй носок и влезть в чужую «Ниву», потому что своя «девятка» не заводилась.

- Третий раз за ночь, - сказал Пых. - Я, Гордей, в приметы не верю.

- Я тоже.

- Значит, всё серьёзно.

Пых повёз сам, на своей «Ниве», семнадцатилетней, в будке у которой лежали катушки, паяльник и три пары валенок. Город в первый час ночи был серый от тумана и почти домашний: пёс у «Пятёрочки», витрина «Радиотоварищей» с табличкой «Ремонт приёмников. Не меняем на новые. Довольно с вас новых». Радио ловило только «Волну», и песни там обрывались на середине фразы, потому что алгоритм не знал, что у песни есть сердце. Пых слушал это и матерился одними губами.

- Кого-то вы мне тут приводите, - не оборачиваясь, сказанул Пых.

- Никого, - сказал Гордей. - Газу дай.

- Я и так на максимуме, - сказал Пых, и было непонятно, про педаль или про жизнь.

Родин встретил их у бани сорок минут спустя. Был туман, тот самый, верхневолжский, который с реки подходит к домам вплотную и делает из фонарей пятна. Баня номер два - двухэтажный сруб, обшитый когда-то синим сайдингом, - светилась ровно одним окном: приём, второй этаж.

- Патруль в двух кварталах, - сказал Родин, - я его не поднимал, не хотел света. - Он смотрел на вход. - Свидетели? Никто не выходил, никто не заходил. Кувшин вон стоит, «частники» его к девяти уехали.

Кувшин, таксист Балкон, подтвердил из своего окна: баня как баня, Зойка одна в доме, моющихся нет, дровами пахнет, а с восьми «какой-то мужик на входе ошивался, я думал - погреться».

- Какой?

- Да какой-нибудь, - обиделся Кувшин. - Нормальный. В перчатках.

- В каких? - спросил Родин.

- В белых. Я, брат, не совсем из ума вон. В перчатках таких, как у врачей или у кондукторов, у которых руки мёрзнут, а деньги считаются.

Гордей почувствовал, как у него по спине прошёлся этот холодный чертёнок, который бегает, когда в чужом рассказе вдруг узнаётся то, чего ты ждал, но не хотел.

Катя сидела, как и обещала, с другой стороны: в Кувшинском «частнике», закутанная в мужской шарф, с диктофоном на коленях. Геройски не полезла - просто купила себе час в бане напротив, «для отчёта о работе ЖКХ». Кувшин за это получил плюс к звезде водителя, Катя - десять минут Зоиного монолога про «совесть в весовой категории», о котором она потом ничего не написала.