Бывший муж: Он хочет забрать ребенка

Саша кивнула, но смотрела на неё с беспокойством. Или Насте так показалось. Может быть, с чем-то другим. Она не могла сейчас разбирать. Ей надо было уйти.

Ну, давай. Пиши, сказала Саша. Она наклонилась, посмотрела на Диану, помахала рукой. Пока, малышка.

Диана улыбнулась ей. Саша засмеялась, помахала ещё раз, и пошла дальше. Её белая куртка мелькала между прохожими, пока совсем не исчезла.

Настя стояла на месте. Она не могла сдвинуться. Ладони вспотели, и ручка коляски стала скользкой. Она смотрела на то место, где только что была Саша, и в голове у неё одна за другой проносились картинки. Пробник духов. Мужская рука с часами в сторис. Тот самый смех. Тот самый запах. Она не хотела складывать это вместе. Но оно складывалось само. Как пазл, который не хотел собираться, а потом вдруг щёлк, и всё встало на место. Только картинка оказалась страшная.

Настя, ты чего стоишь?

Она обернулась. Пожилая женщина с сумками смотрела на неё.

Всё хорошо, сказала Настя. Она взяла коляску и пошла домой. Быстро, почти бегом. Диана начала плакать, но Настя не остановилась. Она неслась по улице, толкая коляску, и снег летел ей в лицо, и она не чувствовала холода. Дома она поднялась по лестнице, открыла дверь, зашла, заперлась. Диана плакала громко, взахлёб. Настя сняла её с коляски, села на пол прямо в прихожей, прижала к себе, и стала качать. Не разуваясь, не снимая куртки. Просто сидела на полу и качала дочь. И в этот момент она первый раз за всё время позволила себе подумать то, что гнала от себя.

Это правда.

Она не заплакала. Диана плакала, а Настя нет. Она сидела и смотрела перед собой, и её глаза были сухие. Она думала: значит, вот что. Значит, так. Она повторяла это про себя, как будто привыкала к слову на новом языке.

Матвей пришёл вечером. Настя слышала, как он открывает дверь. Она сидела на кухне и чистила картошку. Диана спала. Матвей прошёл на кухню, поцеловал её в затылок.

Чем пахнет, спросил он. Жареным?

Суп варю, ответила Настя.

Он сел, взял телефон. Настя смотрела на него. На его руки, на его лицо, на телефон в его пальцах. Она смотрела и думала: неужели это ты. Неужели ты. И ещё она думала другое, страшное: а если это правда, то я всё равно ничего не скажу. Пока не скажу. Потому что если сказать, то надо будет что-то делать. А она не знала, что делать. У неё на руках была Диана. У неё не было работы, не было своих денег, не было своего угла. Она жила в родительской квартире. Она зависела от него. Она боялась.

Нож соскользнул. Настя порезала палец. Кровь выступила быстро, яркая, красная, и капнула на картофелину. Настя смотрела на неё секунду, потом подставила палец под воду. Матвей поднял голову.

Порезалась?

Ничего. Пройдёт.

Он вернулся к телефону. Настя смотрела на воду, на кровь, которая растворялась и уходила в сток, и думала, что так же уходит всё, что она знала. Тихо, струйкой, в канализацию. Она заклеила палец пластырем, продолжила чистить картошку. Работала руками, а голова была пустая. Или не пустая, а очень тихая. Как будто внутри что-то переключилось и теперь она просто ждала. Чего, она не знала.

Ночью, когда Матвей опять закрылся в ванной, Настя лежала на раскладушке и смотрела на телефон, который оставила у себя на подоконнике. Экран был тёмный. Она знала, что не подойдёт. Не сегодня. Но она уже понимала, что подойдёт. Рано или поздно. Потому что она хотела знать. Как ни страшно, как ни больно, она хотела знать всё. И это желание было сильнее страха. Оно росло в ней, медленно, но неотступно.

За стеной печатал телефон. Настя слушала щелчки. Один, два, три. Пауза. Потом ещё. Она лежала и запоминала. Всё. Каждый звук. Потому что теперь у неё была цель. Смешная, жалкая, но цель. Она хотела узнать правду. Даже если потом она её убьёт.