Невеста маньяка

- А он есть? - спросила я. - Он существует?

- Ночью он играл под твоим окном, - сказала Капитолина. - Как ты думаешь?

Я молчала. В груди у меня было пусто и гулко, как в бочке.

- Маша, - сказала я наконец. - Моя сестра. Она жила у вас. У неё была метка.

- Была, - сказала Капитолина тихо. - Серела у неё метка, я видела, когда она мылась. Я ей говорила - уезжай. Она сказала: «Я за этим и приехала». Искала чего-то в старых бумагах, в архиве при библиотеке. А потом, в октябре, ушла. Ночью. Я проснулась - постель холодная, окно открыто. На подоконнике записка: «Спасибо за всё. Так надо».

Так надо. Три слова, как у меня в кармане. Так надо.

- А почему город отдаёт невест? - спросила я. - Кто это решил?

Капитолина встала. Подошла к полке, достала оттуда жестяную коробку из-под монпансье, поставила передо мной.

- Потому что в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, - сказала она, - трое уважаемых людей города Чёрные Ключи решили, что благополучие стоит одну человеческую жизнь каждые семь лет. И записали это решение. В книгу. Под подписями.

Она открыла коробку. Внутри лежала фотография - чёрно-белая, глянцевая, с загнутыми уголками. На ней стояли трое мужчин у крыльца с колоннами, и солнце на снимке было такое белое, что лица двоих почти стёрло. Третье лицо уцелело. Я узнала его сразу: старик в тёмном пальто проехал утром мимо гостиницы в чёрной «Волге», и его портрет висел в холле, с табличкой «Суханов Ф.И. - почётный гражданин».

- Это Фёдор Суханов, - сказала Капитолина. - Сейчас ему за восемьдесят, а на снимке вон какой молодой, из старейшин. Рядом с ним - те, кого уже нет. А книга их, где записана сделка, до сих пор жива. И Фёдор Игнатьич жив. И город наш, сама видишь, живёт - ни один завод не работал почти тридцать лет, а дома стоят, огни горят, и хлеб в магазине свежий каждый день. Откуда, как думаешь?

Я не ответила. Я смотрела на фотографию.

- А теперь, - сказала Капитолина и достала из-под стола старую газетную подшивку, - посмотри сюда. Это вырезки про всех невест. Я их собирала сама, с семидесятых. Смотри внимательно, девочка. На лица смотри.

Я смотрела. Фотографии были плохие, газетные, но разглядеть можно было: девушки, молодые, разные. Светлые, тёмные, с косами, с каре. И у всех, у всех без исключения, если присмотреться, - серые глаза. И маленькая родинка над левой ключицей, которую в жизни никто бы не заметил, а на этих выцветших снимках она проступала, как печать.

На последнем снимке, двухлетней давности, из районки, улыбалась Машка. Моя сестра. Серые глаза, ямочка на щеке.

Подпись под фото гласила: «Мария Верес, 23 года. Пропала без вести».

А под ней карандашом, тонкой аккуратной рукой, было дописано одно слово:

«Выбрана».

ГЛАВА 6. ТУМАН ЗНАЕТ ИМЯ

Утро началось с того, что пазик не пришёл.

Женщина из справочной - та самая, с амбарной книгой, - позвонила сама. «Колян заболел, - сказала она. - Неделю не будет». Я спросила про деда Витю. «Витя в район уехал, вернётся к пятнице». Пятница маячила через два дня.

Я положила трубку и пошла в архив.

Библиотека в Чёрных Ключах занимала первый этаж бывшего народного училища. Библиотекарша, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и бейджиком «Галина Петровна», встретила меня без удивления.

- Верес? - спросила она, прежде чем я открыла рот. - Я вас ждала. Капитолина Марковна предупредила. Подшивка краеведческая - в читальном зале, стеллаж семь. Только руки помойте, у нас фонды старые, бумага больная.

Читальный зал был один стол на шестерых, и за ним я провела весь день: читала районку «Ключевской рабочий» с семьдесят четвёртого года по наши дни, и город раскрывался передо мной, как старая медицинская карта, - с болячками и рецидивами.

Завод ЖБИ. ГЭС. Дом культуры. Свадьбы, юбилеи, надои. И - раз в семь лет, всегда в сентябре, всегда между строк, всегда маленьким шрифтом на третьей полосе: «ушла из дома и не вернулась», «поиски продолжаются», «просьба ко всем, кто располагает информацией». Семьдесят четвёртый. Восемьдесят первый. Восемьдесят девятый - тут заметка была крупнее, потому что в восемьдесят девятом искали мою мать. Искали три дня, а потом написали: «Выяснилось, что гражданка В. выехала за пределы района». И всё. Ни слова больше. Будто редакции позвонили и попросили не развивать.

Девяносто шестой - Настя Соколова. Две тысячи третий - Оля Круглова, двадцать лет. Две тысячи десятый - Дина Юсупова, девятнадцать. Две тысячи семнадцатый - Света Мальцева, двадцать три. Две тысячи двадцать четвёртый - Маша.

Семь имён за пятьдесят лет. Я выписывала их в блокнот, и рука у меня была мокрая от пота, хотя в читальном зале стоял холод.

Все семеро - местные. Все - сероглазые, если верить немногим сохранившимся фотографиям. И у всех, у всех - родинка над левой ключицей. В двух старых заметках упоминалась «примета: родимое пятно на шее слева». В заметке про Машку примет не было вообще. Машкину заметку, похоже, правили уже после печати: буквы прыгали, строчки съезжали, а фраза «имеет особые приметы» обрывалась на полуслове.

В шесть вечера Галина Петровна тронула меня за плечо.

- Закрываемся, - сказала она. - Девушка. Вы же понимаете, что читаете?

- Понимаю.

- Тогда вот вам совет. Бесплатный, библиотечный. - Она помолчала, оглянулась на пустой зал и добавила тише: - Книга, которую вы ищете, у нас не хранится. Её забрали в тридцать восьмом, когда закрывали церковный приход. Но осталась опись. В описи - описание. Если хотите, покажу завтра. А сегодня идите домой и заприте дверь. И не подходите к окну, что бы ни играли.

- Вы тоже слышали? - спросила я.

- Я тут родилась, - сказала Галина Петровна. - У нас все слышат. Просто не все разговаривают.

Домой я шла в сумерках. Свернула с Ленина на Заречную, посмотреть на мамин дом, и на мосту через старицу поняла, что иду не одна.

Шагов за спиной не было. Было другое - внимание. Знаете, как бывает: смотришь в тёмный подъезд и кожей чувствуешь, что там кто-то есть. Здесь было так же, только подъездом был весь город.

Я остановилась. Остановилось и внимание.

- Кто там? - спросила я. Голос мой прозвучал жалко, пискляво, по-детски.

Я пошла дальше. На середине моста внимание вдруг пропало, как выключенное, и в ту же секунду я услышала скрипку - снизу, со стороны оврага. Три ноты. Пауза. Ещё три.

Мамина колыбельная.

Я побежала. Бежала до самой гостиницы, с чемоданом, который оставила на крыльце, и сердце у меня колотилось где-то в горле. Влетела в холл, захлопнула дверь, привалилась к ней спиной.

В холле горела лампа под зелёным абажуром. На диване, в тени, кто-то сидел.

Я взвизгнула.

- Простите, - сказал человек на диване и встал. Это был старик - тот самый, с фотографии, только вблизи: высокий, сухой, в тёмном пальто, с тростью красного дерева. Лицо вырезано из старого дерева тоже - морщины глубокие, губы тонкие, глаза светлые, водянистые, очень живые. - Не хотел вас напугать. Фёдор Игнатьевич Суханов. Местный, так сказать, житель. Вы новая постоялица?

- А... да. Алиса Верес.

- Верес, - повторил он. Вкус этого слова он распробовал, как конфету. - Замечательно. У нас редко бывают гости. Что привело вас в наши края, Алиса?

- Краеведение, - сказала я первое, что пришло в голову. - Работаю над статьёй о малых городах.

- Статьёй, - он кивнул. - Городок у нас тихий. Материала немного. Разве что старые легенды, но легенды наши скучные, поверьте. Скука - главное свойство провинции, это ещё Чехов подметил.

Он смотрел на меня, и я поняла: он ждёт. Ждёт, что я спрошу про Машку. Про брошь. Про то, зачем я здесь.

- А что за легенда про овраг? - спросила я. - Про Жениха.