Сага Ветры Солёной Бухты

«Мама?» — прошептала Милана, потому что узнала её. Не лицом — лицо было чужим, — а запахом. Полынью и молоком. Запахом, который помнил каждый её сон с самого детства.

«Дочь, — ответила женщина. Её губы не двигались, но голос звучал отовсюду. — Ты пришла раньше, чем я ожидала. Но ты не готова».

«Я готова. Я всю жизнь готовилась».

«Ты не знаешь, к чему. Око — не оружие. Око — это дверь. Если ты откроешь её, ты выпустишь не одно чудовище. Ты выпустишь всех, кто спал под этим морем с тех пор, как земля была горячей. Ты уничтожишь мир».

«А если я не открою? Дагон откроет. Или убьёт меня и откроет моей кровью».

Женщина улыбнулась. Печально. Бесконечно печально.

«Тогда ты должна сделать то, чего не делала ни одна жрица до тебя. Ты должна войти в Око сама. Стать его зрачком. Тогда ты сможешь управлять им, но... ты никогда не выйдешь обратно».

Милана открыла глаза.

Она лежала на дне челна, и Азарий тряс её за плечи. Его лицо было в крови — его собственной, повязка разошлась, и алая струйка текла по животу, смешиваясь с водой на дне лодки.

— Ты была в отключении полминуты, — сказал он хрипло. — Ты кричала. На языке, которого я не знаю.

— Я в порядке, — соврала Милана.

Она села и посмотрела на алтарь. Око по-прежнему лежало на костяном троне, но теперь оно пульсировало — медленно, в такт её сердцу. Или это её сердце билось в такт Оку?

— Мы должны взять его, — сказала она.

— Нет. — Азарий схватил её за руку. — Ты не понимаешь. Если ты прикоснёшься к нему, ты умрёшь. Не сразу. Но ты перестанешь быть собой.

— Я уже перестала, — ответила Милана. — В тот момент, когда Дагон убил отца. В тот момент, когда море сказало моё имя. В тот момент, когда я вытащила тебя с берега. Я больше не собой. Я — тем, кем меня сделали.

Она шагнула из челна в воду. Та была по пояс — тёплая, пахнущая серой и смертью. Ортан закричал что-то вслед, но она не слышала.

Она шла к алтарю.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Вода словно густела, превращаясь в кисель, в смолу, в живую плоть, которая пыталась удержать её. Десять шагов. Двадцать. Пятьдесят.

Рука почти коснулась камня, когда сзади раздался звук, от которого кровь застыла в жилах.

Плеск. Тяжёлый, мокрый, чавкающий.

Милана обернулась.

Из воды, прямо за кормой челна, поднималось тело. Оно было человеческим только по форме — и то не до конца. Кожа — серая, в наростах, похожих на ракушки. Глаза — белые, без зрачков. Из спины торчали длинные костяные шипы, а вместо пальцев на руках были щупальца — тонкие, прозрачные, с присосками на концах.

— Жених, — прошептал Ортан. — Один из них. Он не умер. Он стал... этим.

Существо повернуло голову в сторону Миланы и раскрыло рот. Внутри не было языка, зубов, ничего — только бесконечная чёрная пустота, из которой пахло тысячей смертей.

— Я первый, — сказало оно голосом, похожим на скрежет камня по стеклу. — Я самый старый. Я ждал тебя дольше всех.

Азарий, несмотря на рану, выхватил нож и встал между Миланой и чудовищем. Его трясло, он был бледнее мела, но он стоял.

— Убирайся, — сказал он существу. — Она не твоя.

Существо засмеялось. Смех этот был хуже любого крика.

— А чья же? Твоя, печенег? Ты пришёл сюда умирать из-за девчонки, которую знаешь всего час. Глупый. Смешной. Человечный.

Оно сделало шаг вперёд, и вода вокруг него вскипела. Ортан закричал и закрыл лицо руками. Азарий бросился на чудовище с ножом, но тот легко перехватил его руку и сломал её — хруст костей разнёсся по пещере, как выстрел.

— Нет! — закричала Милана.

И в этот момент Око на алтаре вспыхнуло.

Не светом — тьмой. Абсолютной, полной тьмой, которая вытеснила собой всё. Милана ослепла, оглохла, потеряла чувство тела. Она была нигде. Она была всем.

И в этой тьме она услышала шёпот:

«Прикоснись ко мне. И я дам тебе силу убить его. Прикоснись — и ты станешь богом».

Милана протянула руку.

И коснулась.

Глава 4. Кровь и камень

Прикосновение оказалось обжигающе холодным.

Милана ожидала боли — острой, режущей, как удар ножа. Но то, что пришло, было хуже. Её пальцы встретились с поверхностью Ока, и в следующее мгновение камень исчез. Не упал, не разбился, не провалился сквозь землю. Он вошёл в неё. Растворился в её ладони, как снег в тёплой воде, и по телу по венам вверх — к запястью, к локтю, к плечу, к сердцу.

Она закричала.

Не от боли — от полноты. Внутри неё вдруг оказалось слишком много всего. Слишком много звуков: треск сталактитов, дыхание чудовища за спиной, биение сердца Азария (оно было неровным, сбитым, но сильным), шелест крови в жилах Ортана, даже движение червей в камнях под водой. Слишком много запахов: соль, сера, древняя кровь, страх, отчаяние, надежда. Слишком много воспоминаний, которые не принадлежали ей.

Она увидела женщину с вороновыми волосами — не мать, а ту, что была до матери. И до той, другой. Первую жрицу, ту, которая заключила Око в камень тысячу лет назад. Женщина стояла на том же самом алтаре, но тогда алтарь был новым, а кости — свежими, с остатками плоти. В руках она держала не камень, а нечто живое — пульсирующий комок тьмы, который бился и вырывался.

«Ты будешь спать здесь, — сказала жрица чудовищу, которое Милана теперь носила внутри. — Спать до тех пор, пока не родится та, чья кровь будет чище моей. Она выпустит тебя. Или не выпустит. Это будет её выбор».

Видение схлопнулось, и Милана открыла глаза.

Пещера изменилась.

Она видела её теперь не только глазами — она видела её кожей, волосами, кончиками пальцев. Каждый камень имел свой голос, каждое движение воды — свой смысл. И чудовище, которое секунду назад возвышалось над Азарием, теперь казалось ей не страшным, а жалким. Недоношенным. Неправильным.

— Ты... — прошептало существо, отступая на шаг. Его белые глаза расширились, и в них впервые появилось нечто, похожее на ужас. — Ты взяла его. Ты взяла Око в себя.

— Оно взяло меня, — поправила Милана. Её голос звучал странно — в нём слышались отголоски тысяч других голосов, мужских и женских, старых и молодых. — Но теперь я хозяйка положения.

Она подняла руку. Та светилась изнутри — не ярко, а тускло, как уголь, который вот-вот погаснет, но ещё хранит жар. И когда она щёлкнула пальцами, чудовище взлетело в воздух, будто его подхватил невидимый кулак.

— Я могла бы убить тебя, — сказала Милана. — Раздавить, как вошь. Растворить в той самой воде, которая сделала тебя таким.

— Так убей, — прохрипело существо. Оно не умоляло. Оно требовало.

— Нет. — Она опустила руку, и чудовище рухнуло в воду с тяжёлым всплеском. — Ты будешь жить. Ты будешь помнить этот миг. И если кто-то ещё посмеет встать между мной и моей целью, ты расскажешь им, что случилось с тобой. А теперь убирайся.

Существо зашипело, но послушалось. Оно нырнуло в чёрную воду и исчезло, оставив после себя только круги на поверхности и запах тухлых яиц.

Азарий стоял на коленях в воде, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел на Милану так, будто видел призрака. Ортан плакал — тихо, беззвучно, закрыв лицо ладонями.

— Что ты наделала? — прошептал печенег.

— Спасла нас, — ответила Милана. Но в голосе не было уверенности.

Она шагнула к нему, протянула руку, чтобы помочь встать. И когда её пальцы коснулись его плеча, Азарий вздрогнул — не от боли, а от того, что почувствовал. Её прикосновение было ледяным, но внутри этого холода горело пламя. Пламя, которое узнавало его. Звало.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Ты тоже.

Она опустила взгляд на свои руки. Они действительно дрожали — мелкой, нервной дрожью, которая не имела ничего общего с холодом. Вены на запястьях вздулись и почернели, будто под кожей текла не кровь, а что-то другое. Что-то древнее.

— Нам нужно выбираться, — сказал Ортан, вытирая лицо рукавом. Его голос дрожал, но в нём прорезалась жёсткость, которой Милана раньше не замечала. — Дагон уже знает, что мы здесь. Он придёт.

— Он уже здесь, — ответила Милана.

Она почувствовала его раньше, чем увидела. Запах ладана и гниющей рыбы. Мерный стук посоха о камень. Тяжёлое, маслянистое присутствие, которое давило на сознание, как мокрая шерсть.

Дагон вышел из тени в дальнем конце грота.

Он был не один. За его спиной стояли шестеро жрецов в чёрных балахонах — безликие, одинаковые, как пальцы на одной руке. У каждого в руке был факел, но свет от факелов не разгонял тьму, а сгущал её, делал плотной, осязаемой.

Сам Дагон выглядел не так, как помнила Милана. Раньше он был просто стариком — худым, высоким, с длинной седой бородой и цепкими глазами. Теперь его лицо покрывали чёрные узоры, похожие на трещины в сухой земле. Глаза стали жёлтыми — точно такими же, как у Азария, но без его тепла. Холодными. Мёртвыми.

— Дитя моё, — сказал он голосом, от которого у Миланы свело желудок. Голос был ласковым, почти отеческим, и именно это делало его таким страшным. — Ты сэкономила мне уйму времени. Я планировал спуститься за Оком через три дня, после ритуала. Но ты принесла его мне сама. Прямо в крови.

— Око не твоё, — ответила Милана. — И никогда не было.

— О, я знаю. — Дагон усмехнулся. — Око — ничьё. Оно просто существует. И тот, кто сможет им управлять, станет властелином этого берега, этого моря, этих гор. Я ждал этого момента тридцать лет. С тех пор как убил твою мать.

Милана замерла.

Она знала это. Знала всегда, глубоко внутри, в том месте, куда боялась заглядывать. Но услышать это вслух — от человека, который кормил её мёдом и называл «свет очей моих», — было всё равно что получить удар кинжалом в живот.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Потому что она не захотела помочь мне. Твоя мать была последней из рода Хранительниц. Она знала, как войти в Око и не сгореть. Но она сказала, что Око нельзя использовать — только хранить. Глупая, ограниченная женщина. Она предпочла смерть величию.

— И ты дал ей его.

— Я дал ей медленный яд. Она умирала три дня. На четвёртый я уже знал всё, что нужно: чтобы Око приняло меня, нужна кровь Хранительницы. Добровольная. Живая.

Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Жрецы за его спиной двигались синхронно, как части одного механизма.

— Ты пришла сюда добровольно, Милана. Ты коснулась Ока. Ты уже носишь его в себе. Осталось только одно — отдать мне свою кровь. По доброй воле. И тогда я отпущу твоего брата. И даже этого пса степного, если он пообещает убраться с моих земель и никогда не возвращаться.

— Не верь ему, — прохрипел Азарий. — Он убьёт всех. Сразу после того, как получит Око.

— Заткнись, зверёк. — Дагон даже не посмотрел в его сторону. — Ты здесь случайно. Ты — ошибка, которую я исправлю позже.

Милана стояла между алтарём и тремя жрецами, которые медленно сжимали кольцо. Внутри неё пульсировало Око — требовало выхода, жаждало действия. Она чувствовала, как тьма внутри неё тянется к тьме внутри Дагона. Они были родственными. Рождёнными из одного хаоса.

— А если я откажусь? — спросила она.

— Тогда я убью твоего брата. Прямо сейчас. — Дагон щёлкнул пальцами. Один из жрецов выступил вперёд, и в свете факелов Милана увидела, что он держит за шиворот маленькую фигурку.

Ортан охнул.

Это была не фигурка. Это был ребёнок. Девочка лет пяти, с тёмными косичками и огромными испуганными глазами. Её звали Лада. Она была дочерью старой ткачихи, которая жила через три дома от Миланы. И сейчас она висела на руке жреца, как тряпичная кукла, и беззвучно плакала.

— Ты же чудовище, — выдохнула Милана.

— Чудовище? — Дагон рассмеялся. — Дитя моё, я только начинаю. Отродье, которое ты выпустишь своим согласием, сожрёт это чудовище на завтрак. Выбирай. Девочка или твоя гордость.

Милана посмотрела на Азария. Тот стоял с перевязанной рукой, бледный, окровавленный, но его глаза — эти нечеловеческие янтарные глаза — смотрели на неё с чем-то, что она не сразу узнала. С верой.

Он верил в неё.

Он, который знал её всего час. Который имел все основания ненавидеть её народ. Который сам был врагом. Он стоял перед ней и верил, что она сделает правильный выбор.

— Я сделаю это, — сказала Милана. — Но не так, как ты хочешь.

Она закрыла глаза и шагнула внутрь себя.

Око ждало.

Оно было огромным — целая вселенная, заключённая в пространстве между её рёбрами. Там, внутри, не было ни света, ни тьмы — только бесконечное серое ничто, в центре которого пульсировал зрачок.

— Ты хотела мою кровь? — спросила Милана у Дагона, но голос её звучал не из горла — из самой глубины Ока. — Возьми.

Она разорвала вены на обеих руках.

Кровь хлынула не красная — чёрная, густая, пахнущая звёздами. Она лилась на каменный пол, но не растекалась, а собиралась в лужицы, которые начинали светиться. И в этом свете Милана увидела то, чего не замечала раньше.

Под пещерой, глубоко под слоями камня и соли, было нечто живое. Огромное. Древнее. Оно спало тысячу лет, но сейчас начало просыпаться — ворочаться, вздыхать, принюхиваться к запаху крови.

— Что ты делаешь? — закричал Дагон. В его голосе впервые прозвучал страх.

— Я делаю выбор, — ответила Милана. — Не твой. Не Ока. Мой.

Она не стала использовать силу, чтобы убить врагов. Она не стала призывать чудовищ на помощь. Она сделала то, чего никто не ожидал.

Она позвала море.

Вода в пещере взревела. Не волной — цунами, стеной, которая снесла жрецов с ног, погасила факелы, разметала их по стенам, как сухие листья. Дагон устоял — он вцепился в сталактит и держался, шипя от ярости. Но вода прибывала. Быстро. Слишком быстро.

— Ты утопишь всех нас! — заорал он.

— Только тех, кто заслужил, — ответила Милана.

Она подхватила Ладу — девочка уже захлебнулась, но Милана вдохнула в её лёгкие воздух, взятый из самой глубины Ока. Ребёнок закашлялся, открыл глаза и заплакал — громко, звонко, по-живому.

— Ортан! — крикнула Милана. — Бери её и плыви к выходу!

Брат не стал спорить. Он схватил девочку, перекинул через плечо и нырнул в воду, которая уже поднялась до пояса. Азарий попытался последовать за ним, но его сломанная рука не слушалась, а вода была скользкой и тяжёлой.

— Держись, — сказала Милана, подхватывая его здоровой рукой.

— Ты... ты убиваешь себя, — прошептал он, глядя на её запястья, из которых всё ещё сочилась чёрная кровь. — Око пожирает тебя изнутри.

— Я знаю. — Она улыбнулась. Впервые за этот долгий, страшный день. — Но не сегодня.

Вода поднялась до груди, когда они добрались до челна. Чёлн, чудом уцелевший, бился о каменную стену, как бешеный конь. Милана втолкнула Азария внутрь, сама забралась следом и схватила вёсла.

Дагон стоял по шею в воде и смотрел на них. Его чёрные узоры светились в темноте, как угли.

— Ты думаешь, это конец? — крикнул он сквозь рёв воды. — Ты думаешь, море на твоей стороне? Море ни на чьей стороне, глупая девчонка! Оно просто ждёт. И когда ты умрёшь — а ты умрёшь, и скоро — я приду за твоим телом. И вырежу Око из твоей груди собственными руками!

Милана не ответила. Она гребла. Изо всех сил, разрывая ладони о дерево, выплёвывая кровь, которая поднималась из горла — тёмная, с крупицами чёрного песка.

Они вылетели из пещеры в тот самый момент, когда свод обрушился. Камни рухнули в воду с грохотом, от которого заложило уши, и подняли волну, которая вынесла чёлн на открытую воду, как пробку.

Снаружи был день. Яркий, солнечный, невозможный после той тьмы, что осталась позади.

Милана упала на дно чёлна, глядя в небо. Оно кружилось. Всё кружилось.

— Не закрывай глаза, — услышала она голос Азария. Он был рядом, его здоровую руку она чувствовала на своей щеке — горячую, шершавую, живую. — Слышишь? Не смей закрывать глаза.

— Красивое небо, — прошептала Милана. — Я никогда не замечала, какое оно красивое.

— Ты увидишь его ещё много раз. Только держись.

Но она уже не держалась. Она падала. Падала внутрь себя, туда, где Око раскрывалось, как цветок, и готовилось поглотить её целиком.

А на берегу, у самой кромки воды, стоял Дагон — мокрый, чёрный, бешеный. И смотрел им вслед с улыбкой, от которой стыла кровь.

Он знал, что они вернутся. Потому что Око, однажды войдя в человека, начинает тянуть его обратно. К себе. К тому месту, где родилось. К морю.

И море ждало.

Глава 5. Берег двух кровей

Чёлн ткнулся носом в песок западнее посёлка, там, где берег делал крутой излом и скалы нависали над водой, как стена великаньей крепости. Это место называлось Берегом Двух Кровей — когда-то давно здесь синды и печенеги заключили перемирие, смешав свою кровь в одной чаше и выпив её под луной. Перемирие продержалось три года. Потом кто-то кого-то убил, и чашу разбили, а осколки до сих пор находили в песке — острые, с засохшими бурыми пятнами.

Ортан выпрыгнул первым, увлекая за собой Ладу. Девочка уже перестала плакать и только тихо всхлипывала, вцепившись в его шею маленькими пальцами. Её тёмные косички облепили лицо, и она походила на утонувшего котёнка — жалкого, мокрого, но живого.

— Жива, — выдохнул Ортан, опуская ребёнка на песок. — Жива, слава богам.

— Не благодари богов, — сказала Милана, пытаясь подняться. Голова кружилась так, что мир плыл перед глазами, как отражение в ряби. — Благодари чудо. Или проклятие. Я пока не решила.

Азарий выбрался из челна последним — неуклюже, одной рукой, потому что вторая висела плетью. Его лицо было серым, как осеннее небо, но он держался на ногах, хотя каждое движение давалось с хрустом и шипением.

— Нам нужно укрытие, — сказал он, оглядываясь. — Дагон не оставит нас. Он пошлёт за нами не жрецов — он пошлёт своих псов. А те умеют нюхать кровь за три поприща.

— Знаю место, — ответила Милана, опираясь на его плечо. Даже через одежду она чувствовала жар его тела — лихорадочный, опасный. — У подножия скалы есть расщелина. Отец прятал там нас с Ортаном, когда степняки нападали. Внутри — родник и запас сушёной рыбы.

— Степняки — это мы, — хмыкнул Азарий без тени улыбки.

— Я знаю. Но тогда я была маленькой и не знала, что враги — тоже люди. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Теперь знаю.

Расщелина оказалась тесной — приходилось протискиваться боком, прижимаясь к холодному камню. Лада, которую Ортан нёс на руках, зажмурилась и прижалась к нему, как к родному. Азарий замыкал шествие, и Милана слышала его прерывистое дыхание — каждый выдох давался ему с присвистом.

Внутри расщелина расширялась, образуя небольшую пещеру. С потолка свисали корни, сквозь которые сочилась вода — капля за каплей, собираясь в каменную чашу, выдолбленную самой природой. На дне чаши поблёскивал чистый, прозрачный ключ, пахнущий мятой и землёй. В углу лежали охапки сухой травы — старые лежанки, которые помнили ещё отца Миланы.

— Здесь, — сказала она, опускаясь на траву. — На сегодня это наш дом.

Ортан развёл огонь — на этот раз не кремнем, а огнивом, которое хранилось в тайнике за камнем. Пламя вспыхнуло не сразу, но, когда разгорелось, осветило пещеру тёплым, живым светом. Тени заплясали по стенам, и на мгновение Милане показалось, что среди них есть и другие — те, кто прятался здесь до неё. Предки. Мёртвые. Те, кто не дожил до сегодняшнего дня.

— Давай твою руку, — сказала она Азарию.

— Не надо. Я сам.

— Ты не сам. Ты никогда больше не будешь сам. Смирись.

Она взяла его сломанную руку и начала осторожно ощупывать кость. Азарий закусил губу, но не издал ни звука — только мышцы на его лице напряглись, как канаты.

— Перелом чистый, — сказала Милана. — Лучевая кость. Я могу вправить.

— Ты лекарь?

— Я жрица. А жрицы знают о костях больше, чем лекари. Потому что мы чаще их ломаем — в ритуальных плясках.

Она действовала быстро и жёстко — рывок, хруст, и Азарий всё-таки закричал. Коротко, сквозь зубы, но закричал. Лада вздрогнула и спрятала лицо в коленях Ортана.

— Всё, — сказала Милана, накладывая шину из двух прямых веток и перевязывая её полосой от своей туники. — Теперь шесть дней не двигать. И будешь как новый.

— Через шесть дней Дагон либо убьёт нас, либо мы убьём его. — Азарий опустил голову на траву и закрыл глаза. — Так что это неважно.

Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Око внутри неё вдруг дёрнулось — резко, болезненно, как зародыш в утробе. Милана зажала рот рукой, чтобы не закричать. Чёрная кровь снова пошла из носа — горячая, густая.

— Милана, — Ортан подскочил к ней, вытирая её лицо краем своей рубахи. — Что с тобой? Ты умираешь?

— Нет. — Она отстранилась, хотя каждое движение давалось с трудом. — Око привыкает ко мне. Как дикий конь к седоку. Сначала больно. Потом легче.

— А если не легче?

— Тогда я умру. Но не сегодня.

Она отползла в угол, подальше от света, и села, обхватив колени руками. Тело ломило, вены пульсировали чёрным огнём, но хуже всего было другое — внутри неё звучали голоса. Много голосов. Они говорили на разных языках, но все просили об одном: выпусти нас. Дай нам выйти. Мы дадим тебе силу. Мы дадим тебе всё, что ты захочешь.

«Я хочу, чтобы вы замолчали», — подумала она.

Голоса затихли. На секунду. Потом зашептали снова — тише, вкрадчивее, как любовники, уговаривающие на запретное.

— Эй.

Она подняла голову. Азарий стоял перед ней — шатаясь, бледный, но упрямый.

— Я сказал — не двигаться, — устало произнесла Милана.

— А я сказал, что не слушаюсь жриц. — Он опустился на корточки напротив неё. В свете костра его жёлтые глаза казались расплавленным золотом. — Ты слышишь их, да? Голоса внутри.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Око было в моём роду триста лет. Мы не носили его в себе — мы хранили его в ларце из рога единорога. Но даже так, на расстоянии, оно шептало. Говорило, что мы — боги. Что мир — наша добыча. Что мы можем взять всё.

— И вы брали?

— Иногда. И каждый раз потом жалели. Потому что Око даёт не силу — оно даёт желание силы. А это разные вещи.

Милана посмотрела на свои руки. Чёрные вены вздулись теперь не только на запястьях — они поднимались выше, к локтям, рисуя под кожей причудливые узоры, похожие на ветви деревьев.

— Красиво, — сказала она без иронии. — Как татуировки наших воинов. Только эти — от смерти.

— Не от смерти. — Азарий взял её за руку — осторожно, как хрупкую вещь. — От выбора. Ты могла оставить Око в пещере. Ты могла отдать его Дагону и попытаться сбежать, пока он отвлёкся. Но ты взяла его в себя. Почему?

— Потому что я трусиха.

— Ты — нет.

— Трусиха, — повторила она. — Я испугалась, что Дагон убьёт Ладу. Испугалась, что убьёт тебя. Испугалась, что Ортан останется один. И вместо того, чтобы придумать умный план, я сделала первую попавшуюся глупость — сунула руку в огонь.

— И теперь ты горишь.

— И теперь я горю. — Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от слабости, от ярости. — Но пока я горю, я вижу то, чего не видела раньше. Я вижу пути. Я вижу, что Дагон задумал не просто убить меня. Он хочет использовать моё тело как сосуд. Он хочет стать Оком сам. А для этого ему нужна моя кровь — вся, до последней капли.

— И ты знаешь, как его остановить?

— Знаю. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — В видении, когда я коснулась Ока, Первая Жрица сказала мне: только тот, кто готов умереть, может по-настоящему жить. Я не поняла тогда. Теперь — кажется, начинаю.

— Объясни.

— Дагон боится смерти. Он всю жизнь строил планы, копил силу, убивал людей — всё, чтобы отсрочить свой конец. Он не готов умереть. Поэтому Око никогда не подчинится ему полностью. Оно чувствует страх. А я... — Она запнулась. — Я, кажется, готова. Не потому, что хочу умереть. А потому, что поняла: жить, предав тех, кого любишь, — это не жизнь. Это хуже смерти.

Азарий молчал долго. Так долго, что Милана уже подумала — он уснул с открытыми глазами. Но потом он сказал тихо, почти неслышно:

— Моя мать была такой же. Она сказала синдам, которые ворвались в её юрту: «Убейте меня, но не трогайте детей». Её убили. Детей — тоже. Она не спасла никого. Но я вырос и поклялся, что её смерть не будет напрасной.

— И как ты выполняешь клятву?

— Я живу. — Он посмотрел на неё, и в его глазах не было ненависти. Только усталость. Бесконечная, вековая усталость человека, который слишком долго нёс на плечах тяжесть мёртвых. — Я живу и помню. Каждый день. Каждый час. Я не стал убивать всех синдов подряд, хотя мог. Я стал ждать. Искать настоящего виновного. Тех, кто отдал приказ. Дагона.

— А если Дагон умрёт? Что ты будешь делать?

— Не знаю. — Он пожал плечом здоровой рукой. — Наверное, умру. Или уйду в степь и буду пасти коней до старости. Или женюсь на глупой синдийской девчонке, которая суёт руку в древний артефакт и думает, что это нормально.

Милана фыркнула — неожиданно для себя. В этом звуке не было ни истерики, ни боли, только чистое, искреннее удивление.