Аномалия

— Сергей Александрович… — едва слышно выговорил он. — Они назвали вашу фамилию.

Андреев медленно поднялся из-за стола. Он подошел к окну и посмотрел на улицу.

Внизу, в сгущающихся сумерках у ворот отдела, прямо под неработающим фонарем стоял высокий человек в длинной темной шинели путевого обходчика. Его лица не было видно под низко надвинутой фуражкой.

В правой руке незнакомец держал старинный керосиновый сигнальный фонарь с тусклым, немигающим фиолетовым стеклом. Человек стоял абсолютно неподвижно и смотрел прямо в окно второго этажа — на Андреева.

Глава пятая. Секта на тупике.

Андреев сорвался с места прежде, чем Гриша успел что-то сказать.

Тяжелые казенные ступени гулко отдавали под подошвами сапог. Майор перемахнул через три пролета, выскочил в дежурную часть и с силой распахнул тяжелую дубовую дверь на улицу.

Холодный сырой воздух сразу ударил в лицо.

У ворот отдела никого не было. Под ржавым фонарным столбом лежала лишь грязная лужа, в которой плавали бурые осиновые листья. Ни следов на гравии, ни шагов во тьме. Только слабый, едва уловимый запах сухого железа, словно здесь только что волокли тяжелый металлический лом.

Андреев постоял под моросящим дождем, глубоко дыша, затем медленно вернулся на второй этаж.

В кабинете Гриша уже выключил магнитофон и аккуратно вынул катушку с записью, убирая ее в жесткий картонный футляр. Руки судмедэксперта заметно подрагивали.

— Кто это был, Сергей Александрович?

— Не знаю, — сухо ответил Андреев, садясь за стол. — Но мы видимо полезли туда, где нас уже ждут. Открой оперативную базу по религиозным объединениям и неформальным группам района за последние десять лет.

Гриша включил рабочий компьютер. экран тихо загудел, загружая служебную картотеку.

— Что именно ищем?

— Любые упоминания стрелочников, путейцев, станций-призраков всякой подобной мурой. Да и посмотри старые заявления местных жителей из деревень вокруг Хмурой Пади. Люди в глухих поселках часто видят то, о чем боятся писать в официальных протоколах.

Клавиши застучали в тишине кабинета. Прошло около двадцати минут. Гриша вчитывался в архивные сводки, хмуря брови.

— Есть одна зацепка, товарищ майор. Восемнадцатый год. Дело о незаконном занятии территории в районе заброшенного торфпредприятия. Это в семи километрах к западу от сто тридцать седьмого километра, у самых болот.

— Кто там был?

— Некая община. Называли себя «Свидетели Последней Стрелы» или «Братство Стрелы». — Кто их там разберет сектантов продолжил Гриша. Человек пятнадцать-двадцать. Жили в полуразрушенных бараках бывших торфоразработчиков. Руководитель — он вгляделся в экран монитора — некто Павел Седов, бывший машинист тепловоза, списанный по инвалидности после тяжелой травмы головы. В девяносто девятом году он попал в аварию на перегоне: его маневровый состав врезался в тупиковую призму.

Андреев придвинул к себе настольную лампу:

— Чем они занимались?

— В протоколах участкового написано: собирали по окрестностям старые железнодорожные костыли, рельсовые накладки, сигнальные флажки. Вели затворнический образ жизни. Но самое интересное — показания их бывшего послушника, некоего Терехова. Его задержали в городе за бродяжничество и попытку кражи в аптеке.

Гриша развернул монитор к майору.

В протоколе допроса шестилетней давности значились показания тридцатилетнего мужчины. Слова свидетеля звучали путано, почти бессвязно, но сквозь протокольный язык милицейского дознавателя проступала очень тревожная суть:

«…Они не молятся Богу. Они ждут Ночной Состав. Седов говорит, что железная дорога — это кровеносная система между живым миром и местом, куда уходят неслучившиеся события. Чтобы сесть на поезд, нужно очиститься от лишнего. Лишнее — это память.

Каждую пятницу они проводили обряд: садились в круг, зажигали керосиновую лампу и по очереди сжигали в жестяном тазу свои личные вещи. Фотографии, детские письма, свидетельства о браке. Седов заставлял их повторять: «Я забываю, кем я был, чтобы стать тем, кем не успел».

Один парень из наших, Колька, отдал им старые карманные часы своего отца. Через три дня он перестал разговаривать. Просто ходил по бараку, как бревно, и смотрел в одну точку. А в ноябрьское полнолуние Седов увел его на сто тридцать седьмой километр. Назад вернулся один Седов. На вопросы отвечал уклончиво мол: «Колька теперь дома, на станции Безве́стье. Там тепло и нет вчерашнего дня»…»

Андреев оторвался от экрана.

— Где сейчас этот Терехов?

— В областном психоневрологическом интернате номер два, — ответил Гриша, проверив медицинский регистр. — Третье отделение закрытого типа. Диагноз — прогрессирующая амнезия на фоне тяжелого реактивного психоза. Он почти не говорит, но признан стабильным.

Майор поднялся и застегнул плащ.

— Бери служебное удостоверение и бланки повторного допроса. Едем в интернат.

— Сейчас? Уже почти полночь, Сергей Александрович. Главврач нас на порог не пустит без постановления прокурора.

— Пустит, — Андреев проверил магазин пистолета и загнал его обратно в рукоять с сухим щелчком. — Завтра утром руководство узнает про случай с Ковалевым, и дело у нас заберут в область. У нас есть только эта ночь.

Машина снова выехала на пустую темную трассу. До областного интерната было около сорока километров по разбитой дороге, рассекающей ночную тайгу.

Фары выхватывали из темноты мокрые сосновые ветви, низко нависшие над дорогой. В салоне УАЗА пахло бензином и прелым дерматином от обшивок сидений.

Вдруг на приборной панели задрожала стрелка спидометра. Она начала плавно падать до нуля, хотя машина продолжала нестись вперед со скоростью не меньше семидесяти километров в час.

А затем во внутреннем кармане плаща Андреева снова шевельнулся холодный дедовский компас.

Сквозь плотную ткань послышался не детский голос, а отчетливый, размеренный металлический стук колес на стыках рельсов: тук-тук… тук-тук… словно невидимый тяжелый эшелон шел параллельным курсом прямо сквозь глухую ночную чащу…..

Глава шестая. Протокол

Свет фар, уже выхватил из темноты чугунные ворота областного психоневрологического интерната номер, два.

Здание бывшего дореволюционного земского приюта стояло в глубине векового ельника. Желтоватый кирпич стен за десятилетия покрылся плесенью, а узкие окна первого этажа скалились частыми толстыми решетками.

Стук невидимых колес внутри компаса затих ровно в тот момент, когда машина переехала границу больничного парка. Стрелка спидометра на щитке с сухим щелчком подпрыгнула и вернулась на отметку ноль.

В приемном покое пахло, вареной капустой и хлорной известью.

Дежурный врач — одутловатый, невыспавшийся мужчина в мятом халате — долго и подозрительно изучал удостоверение майора, щурясь на гербовую печать.

— Андреев? По линии розыска? — врач покачал головой. — Ночью? Послушайте, товарищ майор, пациент Терехов в третьем наблюдательном боксе. Он глубокий инвалид. Два года ни слова не произносит. У него распад личности, кататонический ступор. Вы с ним даже протокол опознания не составите. Только зря время потеряете.

— Я сам решу, что я составлю, доктор, — голос Андреева не оставлял места для споров. — Открывайте бокс.

Они поднялись на третий этаж. Длинный коридор тонул в полумраке, освещаемый лишь редкими дежурными лампами. За массивными дверями с круглыми смотровыми глазками стояла мертвая, противоестественная тишина — словно полсотни человек за стенами, затаив дыхание прислушивались к шагам в коридоре.

Санитар провернул тяжелый ключ в скважине третьей палаты.

Комната была узкой, как пенал. Белые оштукатуренные стены, железная кровать, наглухо прикрученная к бетонному полу, и маленькое окно под самым потолком, затянутое мелкой стальной сеткой.

Николай Терехов сидел на краю койки в серой больничной пижаме. На вид ему было около тридцати пяти, но волосы на висках были абсолютно белыми, как мел

Его руки лежали на коленях ладонями вверх. Пальцы были неестественно прямыми, а ногти на правой руке оказались сточены под корень, до сухой запекшейся корки.

Гриша поставил дипломат с бланками на железную тумбочку и достал диктофон.

Андреев придвинул деревянный табурет и сел напротив пациента.

— Николай Сергеевич? Вы меня слышите?

Терехов не повернул головы. Его глаза, блекло-голубые, водянистые, смотрели в дальний угол палаты. Но Андреев сразу заметил то, от чего по спине пробежал знакомый озноб: зрачки больного были неподвижны, а веки не моргали. Точно так же, как у Ковалева на насыпи.

— Я следователь Андреев. Мы расследуем деятельность общины в урочище Хмурая Падь. Вы знали Павла Седова. Вы помните его?

Как только произнесли фамилию «Седов» в палате словно упала температура. Воздух стал колючим и морозным. Пальцы Терехова на коленях медленно, с легким сухим шорохом сжались.

— Поезд не любит лишних свидетелей, — прошептал пациент. Голос его звучал странно: это был не монотонный бред сумасшедшего, а плоский, пустой звук, словно слова шли через медную трубу граммофона.

Гриша торопливо щелкнул кнопкой записи на диктофоне.

Андреев подался вперед:

— О каком поезде говорил Седов? Куда уходят люди с тупика?

Терехов медленно повернул голову. Его взгляд уперся прямо в грудь Андреева — ровно туда, где под сукном плаща прятался дедовский компас.

— Тебя не было в списках на этот ноябрь, майор, — тихо, почти ласково произнес больной. — Ты опоздал на десять лет.. Но они держат твое место.. в третьем вагоне. Потому что ты не отпустил….

— Кто держит? — Андреев сжал кулаки, чувствуя, как внутри нарастает тяжелая, холодная ярость. — Моя дочь там? В Безве́стье?

Услышав название станции, Терехов вдруг широко раскрыл рот в беззвучном, жутком крике.

Его правая рука с остервенением метнулась к белой стене палаты. Сбив кожу на пальцах до сукровицы, он начал с дикой скоростью чертить по побелке сломанными ногтями.

Гриша вскрикнул:

— Сергей Александрович, держите его!

— Стоять! — рявкнул Андреев.

Линии на стене ложились с пугающей геометрической точностью. Терехов не просто царапал штукатурку — он вычерчивал схему рельсового узла. Прямой путь, от него — дуга влево, затем перечеркнутый крест и полукруг, похожий на платформу.

Рядом с рисунком из-под его окровавленных пальцев появлялись буквы:

«ЦЕНА — НЕ ЖИЗНЬ. ЦЕНА — СЛЕД».

Терехов замер, прижав окровавленную ладонь к стене. Его дыхание стало частым, сдавленным, в горле клокотала черная пена.

— Она не вернется такой, какой ты ее помнишь, майор, — прохрипел он, глядя Андрееву прямо в зрачки. — Безве́стье не возвращает детей. Оно растит их из твоей боли. Чем дольше ты ее ищешь здесь, тем быстрее она забывает твое лицо там. Стрелочник забирает один год твоей памяти за каждую минуту на платформе.

Внезапно в коридоре замигал свет.

Лампа под потолком палаты налилась мутным багровым оттенком и громко лопнула, осыпав пол дождем горячих стеклянных брызг.

Тьма накрыла комнату. Единственным источником света остался узкий луч фонарика в руке Гриши.

Луч упал на стену.

Кровавые борозды от ногтей Терехова на глазах у следователя начали темнеть, впитываясь в штукатурку, словно белая стена была живой плотью, поглощающей краску. Через несколько секунд на стене не осталось ни единой царапины — лишь идеально ровная, глухая побелка.

Сам Терехов обмяк и повалился на железную кровать.

Гриша бросился к нему, прижал пальцы к шее больного и испуганно отдернул руку:

— Пульса нет. Сергей Александрович… он остыл. Совсем. Как будто умер не секунду назад, а трое суток назад.

В этот момент за дверью палаты, в длинном пустом коридоре третьего этажа, послышался отчетливый, неспешный шаг тяжелых подкованных сапог.

И звук станционного ручного колокола.

Один удар… Протяжный… Глухой… Зовущий…..

Глава седьмая. Следы на болотах.

Звук станционного колокола прокатился по больничному коридору и растаял в темноте.

Андреев выскочил за дверь палаты, держа пистолет на уровне груди.

Длинный коридор третьего этажа был абсолютно пуст. Ни дежурной медсестры, ни санитара на посту. Только тусклые ночные лампы под потолком покачивались на своих подвесах, хотя в закрытом помещении не было ни малейшего сквозняка. На линолеуме, ровно посередине прохода, тянулась тонкая, влажная полоса — словно здесь только что протащили мокрый, тяжелый брезент.

Полоса обрывалась в никуда прямо перед глухой кирпичной стеной в конце коридора.

— Сергей Александрович… — послышался из палаты осипший голос Гриши. — Подойдите сюда.

Майор вернулся в палату.

Тело Терехова на железной койке не просто остыло. На пальцах его правой руки, которыми он только что яростно драл штукатурку, не было ни единой раны. Кожа была сухой, ровной, затянутой бледным рубцом многолетней давности. Ни крови на простыне, ни следов на стене. Словно последних десяти минут физически не существовало…..

Они покинули интернат молча, не дожидаясь рассвета.

К восьми утра следственный отдел заполнился обычным рабочим шумом: стучали пишущие машинки, скрипели половицы, хлопали двери кабинетов. Но Андреев, перешагнув порог управления, кожей почувствовал перемену.

Воздух в здании стал каким то, чужим. Коллеги, проходившие мимо по коридору, отводили взгляды. В их движениях появилась странная механическая заторможенность, какая бывает у людей, читающих заученный наизусть текст.

У дверей кабинета Андреева стоял начальник отдела, полковник Савельев. Плотный, седой мужчина он не курил, но нервно перебирал в пальцах незажженную папиросу.

— Зайди, Сергей, — негромко сказал полковник, даже не взглянув на майора.

Андреев вошел. В его собственном кабинете все уже было не так.

Папки с архивными делами Ковалева, коробки из квартиры на улице Железнодорожников, магнитофонные бобины — все исчезло со столов. В центре стояли два пустых деревянных ящика, опечатанных сургучом.

— Что это значит, Виктор Иванович? — Андреев остановился у порога.

Полковник закрыл за собой дверь и тяжело опустился на стул для посетителей.

— Тут такое.. он замялся, достал палаток, вытер пот со лба и тихо продолжил..Дело Ковалева изъято областным управлением. Как и материалы по Терехову. И по ночному происшествию на сто тридцать седьмом километре.

— Какое областное управление? — Андреев шагнул к столу. — Мы сняли радиоперехват на нулевой частоте. Терехов назвал точные координаты и имя моей дочери. Человек на насыпи не был трупом, он…

— Никакого человека на насыпи не было, — сухо, с пугающей монотонной интонацией оборвал его Савельев.

Полковник поднял глаза. Его взгляд был странно расфокусирован, будто он смотрел не на подчиненного, а на пыльное стекло за его спиной.

— Обходчику показалось. Экспертиза признала ошибку опознания. Найденный биологический материал принадлежит бродяге, личность устанавливается. А тебе, Сергей Александрович, предписано сдать служебное удостоверение, табельное оружие и отбыть в распоряжение санатория Министерства Внутренних дел. На тридцать суток. Для психологической реабилитации.

Андреев замер. В кабинете повисла тяжелая тишина.

За окном на улице с неестественной синхронностью проехали три грузовика, их двигатели гудели на одной низкой, вибрирующей ноте. На настенных часах секундная стрелка дернулась, замерла на три секунды и снова пошла вперед.

Мир вокруг словно подчищал собственные швы, стирая следы того, что не укладывалось в рамки реальности.

— Кто отдал приказ, Виктор Иванович? — тихо спросил майор.

Савельев не ответил. Он медленно открыл свою папку и положил на стол типографский бланк приказа об отстранении. На месте подписи начальника управления стоял четкий фиолетовый штамп.

Андреев скользнул по нему взглядом и почувствовал, как сердце дрогнуло Вместо герба министерства внутри круглого оттиска читались знакомые буквы: «Отдел движения. Станция Безве́стье. К исполнению».

Савельев словно не замечал текста печати. Он просто сидел, глядя в стол, и барабанил пальцами по полированному дереву: тук-тук… тук-тук… в такт колесному перестуку.

— Оружие положи в сейф, — произнес полковник чужим, пустым голосом. — И поезжай домой. Забудь. Все, что ты ищешь, давно списано в архив.

Андреев не стал спорить. Он молча кивнул, подошел к сейфу, сделал вид, что убирает кобуру, но лишь щелкнул металлическим замком, оставив пистолет под полой плаща. Забрав из нижнего ящика личный блокнот, карту района и запасные обоймы, он вышел из кабинета.

В коридоре его перехватил Гриша. Судмедэксперт стоял у лестничного пролета, пряча руки в карманы куртки.

— Сергей Александрович… Мои журналы регистрации в лаборатории за прошлую ночь. Они пустые. Страницы с протоколом Ковалева просто вырваны. Причем аккуратно, под корешок.

— Знаю, — вполголоса бросил Андреев, не сбавляя шага. — Уходи из отдела, Гриша. Возьми больничный. Не лезь в это.

— А вы?

— Я еду в Хмурую Падь. Пешком, через старые торфяники.

— Там болота на двадцать километров вокруг, — эксперт побелел. — Там люди с тридцатых годов пропадают семьями. Ни дорог, ни связи.

— Связь есть, — Андреев прикоснулся к внутреннему карману, где тускло теплел латунный корпус компаса. — Просто она работает в одну сторону.

Через час майор уже оставил служебную машину на окраине заброшенного поселка лесорубов.

Впереди начиналась полоса болотного криволесья — топкие, затянутые серым мхом, над которыми висел тяжелый, неподвижный пар. Ржавые рельсы старой узкоколейки уходили прямо в трясину, скрываясь под черной, маслянистой жижей.