Чашка шоколада с Габриэлем Маркесом

Здесь я почувствовал неловкость. О распорядке работы спрашивать было легко; разговор о времени и о том, что человек успеет оставить, требовал другого внимания.

Он не предлагал мне продолжать его дело и не поручал ничего записывать. Но я впервые отнёс услышанное и к себе.

До тех пор книги писали другие люди. Я создавал приборы и программы. Такое разделение представлялось вполне естественным, и я не видел причин его пересматривать.

Разговор продолжался около двух часов. К концу встречи я уже не искал вопроса, достойного знаменитого писателя. Спрашивал о том, чего не понимал, и слушал.

Мы расстались, а я продолжал мысленно возвращаться к беседе. Мне хотелось показать Маркесу аппаратуру. Хотелось разобраться в рассказе о шоколаде. Эти намерения ещё не составляли замысла книги.

Было бы неправдой сказать, что за один день я иначе взглянул на всю свою жизнь. Я по-прежнему собирался заниматься работой, ради которой приехал.

Но встреча прошла совсем не так, как я ожидал. Я опасался, что мне нечего будет рассказать Маркесу. Теперь меня больше занимало то, о чём я не успел его спросить.

Глава 4. Чашка отца Никанора

Дом Маркеса находился выше центра города, на склоне. Я приехал днём. Улица была узкой, мостовая неровной; стены домов давно нуждались в побелке.

Ворота открыла женщина лет пятидесяти в фартуке и провела меня через двор. Под деревом лежала собака. Она не подняла головы, и после недавних событий такое равнодушие показалось мне приятным.

В доме было прохладнее, чем на улице. Пахло книгами, воском и старым деревом. В комнате стояли светлые кресла с плетёными спинками, на полу лежал ковёр. Белые стены украшали раскрашенные деревянные изображения индейских лиц. Они выглядели старыми, но после покупки изумруда я уже осторожнее судил о вещах, в которых не разбирался.

Маркес вышел через несколько минут. Он был одет в белое. Мы поздоровались и сели.

После встречи в редакции я чувствовал себя свободнее, хотя мой испанский за это время не улучшился. О приборах я по-прежнему говорил увереннее, чем обо всём остальном. Маркес терпеливо ждал, когда я найду нужное слово, и не пытался закончить за меня фразу.

Он расспрашивал о работе, затем предложил шоколад.

Я согласился.

Он вышел; некоторое время я слышал разговор на кухне. Потом женщина принесла две высокие чашки. Напиток был тёмным и густым. На дне моей чашки находился мёд, который я размешивал ложкой.

Шоколад мало напоминал тот, к которому я привык. Я пил медленно, отчасти потому, что он был густым, отчасти потому, что не хотел обнаружить незнание какого-нибудь местного обычая.

В редакции мы обсуждали чашку отца Никанора. Теперь Маркес угощал меня шоколадом у себя дома. В этом было совпадение, которое я заметил, но не стал комментировать.

Он спросил, что я успел увидеть в Боготе, потом вернулся к аппаратуре. Его занимало, много ли известно о её возможностях и почему о такой работе сравнительно мало пишут.

Я объяснял, что в моей профессии возможность создать устройство и возможность рассказать о нём не всегда совпадают. Мне казалось, что ответ достаточно ясен. Однако Маркес продолжал расспрашивать, и я начал подозревать, что он имеет в виду не только служебные ограничения.

Он говорил о людях, которые располагают полезным средством, но не вполне понимают его значение. Я вспоминал пользователей, которым приходилось объяснять необходимость защиты. Маркес тем временем вернулся к шоколаду.

— Вы знаете, что такое шоколад?

Я ответил, что это напиток из какао.

Он тихо рассмеялся. Возразить против моего определения было трудно, но продолжить с его помощью разговор — тоже.

Маркес заговорил о европейской истории напитка, о монашеских орденах и спорах вокруг поста: считать ли шоколад пищей и когда его позволительно пить. После нашей первой встречи я особенно внимательно слушал всё, что касалось приготовления и сохранения рецептов.

Историю эту я знал плохо. Не всегда понимал, где он пересказывает прочитанное, а где предлагает собственное объяснение. Спрашивать приходилось часто. Иногда после ответа у меня оказывалось два вопроса вместо одного.

Затем он произнёс имя отца Никанора.

Я, разумеется, помнил священника из романа. Но дальше прозвучала история о мексиканском настоятеле XVI века, которого почитали святым и который, по рассказу, однажды поднялся над полом на глазах у нескольких человек.

Я не могу теперь уверенно восстановить, как именно Маркес связал эти сюжеты. Это сохранилось в памяти как часть беседы, а не как историческая справка, за точность которой я мог бы поручиться.

Его занимала одна подробность: что человек ел и пил в день приписываемого ему чуда.

Маркес взял книгу и раскрыл её. Он показывал записи о монастырской жизни — молитвах, занятиях, трапезе. Я следил за объяснениями, но прочесть и оценить источник за несколько минут не мог.

О шоколаде, по его словам, в записи не упоминалось.

Он спросил, что я об этом думаю.

Я предположил, что составитель мог не считать напиток достойным внимания.

Маркес предложил другую возможность: а что, если для тех, кто его готовил, шоколад был не просто пищей?

Вопрос мне понравился. Он позволял перейти от чуда, о котором я не умел судить, к способу приготовления, который хотя бы можно было исследовать.

Перечень ингредиентов ещё не объясняет, как получить результат. Важны порядок действий, температура, продолжительность обработки. Я знал это по собственной работе: одинаковые компоненты не гарантируют одинаковых возможностей устройства.

Маркес сравнил чашку с моими приборами. Обычный предмет может обладать свойствами, о которых посторонний не догадывается.

Сравнение было выразительным, хотя техническим объяснением не становилось. Шифратор не нарушал законов природы. Но Маркес и не проводил передо мной научный опыт. Мы сидели у него дома и разговаривали; я слушал с удовольствием и пытался понять, что из услышанного смогу проверить.

Позднее, возвращаясь к этому вечеру, я стал замечать, как настойчиво искал объяснение напитку и как мало думал о людях в романе.

Отец Никанор поднимался над землёй. Аурелиано Буэндиа оставался на земле и вёл войны. Первому писатель позволил ненадолго преодолеть тяжесть собственного тела. Второго не избавил от последствий его решений.

Я не утверждаю, что Маркес предлагал читателю именно такое сопоставление. Оно возникло у меня значительно позже. Но через него вопрос о шоколаде начал соединяться с вопросом о свободе.

В моей работе некоторые препятствия имели вполне определённое решение. Разговор можно было защитить от постороннего прочтения. Надёжность такой защиты поддавалась исследованию. Гораздо труднее было судить о том, как человек распорядится предоставленной возможностью.

Прибор не определял, кому следует доверять. Не делал намерения владельца справедливыми. Им могли с одинаковым успехом пользоваться люди, чьи цели исключали друг друга.

Я знал это и прежде. Роман заставил меня задержаться на том, что в профессиональной работе обычно оставалось за пределами технического задания.

В судьбе Аурелиано меня занимало изменение самого человека. Войны не просто следовали одна за другой: они отдаляли его от людей и от прежних побуждений. Умение повелевать не спасало от одиночества. Власть, которой он обладал, не давала ответа на вопрос, что делать с собственной жизнью.

До этого мне было проще думать о свободе как о возможности устранить помеху. Но устранённая помеха ещё не объясняет, куда идти дальше. Освободившись от чужого приказа, человек может начать ждать собственного подчинения от других — и искренне считать это необходимым.

Такие мысли не были содержанием одного разговора за чашкой шоколада. Они приходили позднее, когда я перечитывал роман и пытался понять, почему он продолжает меня занимать.

В тот вечер я хотел узнать прежде всего, кто и что мог скрывать.

Разговор вернулся к иезуитам. По моему воспоминанию, Маркес говорил о тайне приготовления и о знаниях, которые передавались в ограниченном кругу.

Я спросил, от кого их скрывали.

— От всех.

Ответ был достаточно коротким, чтобы я его понял, и достаточно широким, чтобы почти ничего не объяснить.

Теперь мне нетрудно перечислить вопросы, которые следовало задать. О каком времени шла речь? Где сохранились записи? Что именно было известно одним и недоступно другим? Тогда я не сумел выстроить их в нужном порядке. Беседа двигалась быстрее, чем я успевал разбираться в услышанном.