Королева кондитерской империи

Королева кондитерской империи

Глава 1

Лилия

Старая духовка на нашей кухне обладала скверным нравом: левый угол она пропекала на три минуты быстрее правого, а нижнюю заслонку приходилось подпирать сточенным деревянным клином. Отец научился с этим жить еще тридцать лет назад, я привыкла за последние пять, а вот подмастерья обычно сбегали на второй неделе, не выдержав капризов кирпичной кладки.

Я вытащила чугунный противень, обжигая пальцы даже сквозь плотные холщовые прихватки, и опустила его на дубовый разделочный стол.

Запах ударил в лицо горячей, кружащей голову волной — растопленное сливочное масло, карамелизующийся сахар и кислинка моченых антоновских яблок. Слоеное тесто дышало, чуть оседая на прохладном утреннем воздухе, и блестело янтарным сиропом. Десять слоек. Ровно столько умещалось в один заход, пока уличный фонарщик на углу Торговой улицы гасил последние масляные рожки.

Я стянула перчатку, подула на побелевшие подушечки пальцев и коснулась ладонью края противня.

Магия не требовала заклинаний или начертанных мелом кругов — по крайней мере, здесь, в тесной пекарне на стыке Старого города и Нижней набережной. Мой дар был тихим, домашним, похожим на тепло от шерстяного пледа. Я просто сосредоточилась на тесте, представляя то самое чувство, когда промозглым осенним утром делаешь первый глоток горячего чая у растопленного камина. Тонкая искорка тепла соскользнула с кончиков пальцев, впиталась в золотистую корочку и затихла там, растворившись в яблочном духе.

Никакого приворота. Никакого навязанного восторга. Просто маленькая передышка для того, кому сегодня предстоит долгий и скверный день.

На прилавке рядом с ценником уже стояла привычная карточка: «Яблочная слойка — мягкие чары тепла». Зачарованную выпечку мы всегда отмечали прямо на витрине.

Дверной колокольчик звякнул, возвещая о первом посетителе.

— Лилия, дорогая, скажи, что они уже готовы, иначе я просто рухну прямо у порога, — раздался хриплый бас господина Бруно, нашего бессменного соседа-сапожника.

Он переминался с ноги на ногу у полированной стойки, зябко кутаясь в поношенное суконное пальто. Пальцы старика, вечно перепачканные сапожным варом, мелко подрагивали от сырости, которая в Люмерии по утрам поднималась от каналов и пробирала до костей.

— Еще три минуты, господин Бруно, дайте им схватиться, — отозвалась я, вытирая руки о передник и выходя из-за перегородки. — Иначе обожжете язык повидлом, а виновата буду я.

— Твоим повидлом не грех и обжечься, — проворчал он, но послушно выложил на прилавок две медные монетки.

Я завернула еще дышащую жаром слойку в вощеную бумагу. Когда Бруно взял сверток и сделал первый осторожный укус, морщины вокруг его глаз заметно разгладились. Он выдохнул — шумно, с облегчением, расправил ссутулившиеся плечи и тихо хмыкнул:

— Вот ведь чертовщина… Словно дома у матушки побывал, тридцать лет назад. Спасибо, девочка. Завтра зайду за двумя.

Он вышел, впустив в крошечный зал порцию влажного тумана. Я улыбнулась, спрятала медяки в жестяную банку из-под чая, служившую нам кассой, и вернулась к столу. Работа только начиналась. К семи часам на витрине должны были лежать бриоши с кардамоном, творожные рогалики и три открытых пирога с брусникой.

Но ровно в четверть седьмого колокольчик над дверью звякнул не мягко, а требовательно, с сухим металлическим дребезгом.

Вошедший человек не стал отряхивать плащ от мороси. Господин Вальдек, владелец нашего дома, вообще не утруждал себя хорошими манерами, когда дело касалось денег. Круглый, с одышкой и тяжелым взглядом мелкого ростовщика, он прошел прямо к прилавку, положил на полированное дерево сложенный вдвое плотный лист гербовой бумаги и прижал его пухлой ладонью с тремя золотыми перстнями.

— Доброе утро, Лилия, — произнес он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Твой отец внизу?

— Отец отдыхает после ночной опары, — спокойно ответила я, не опуская взгляда. — Дела лавки веду я. Вы пришли за арендной платой за текущий месяц? Я предупреждала, что переведу остаток в пятницу, когда получим расчет за заказ гильдии ткачей.

— Пятница меня больше не интересует, милочка. — Вальдек постучал толстым пальцем по бумаге. — Здесь расчет за три месяца просрочки. Полный. Плюс штраф за несвоевременное погашение. Срок по вашей письменной отсрочке истекает ровно через сорок дней. Если до полудня сорокового дня вся сумма до последнего медяка не ляжет на мой стол, договор расторгается в одностороннем порядке. Без права возобновления.

У меня внутри словно оборвалась туго натянутая струна, но лицо я удержала. Сорок дней. Он имел на это право — в старом договоре, подписанном отцом, действительно стоял этот пункт, если долг превышал девяносто дней.

— Мы платили исправно десять лет, господин Вальдек, — напомнила я ровным тоном. — Задержка возникла только этой весной, когда поднялись пошлины на южный сахар и муку высшего помола. Вы прекрасно знаете, что «Рассветная» всегда закрывает свои долги.

— Времена меняются, Лилия. — В его маленьких глазках мелькнуло что-то среднее между брезгливостью и скрытым торжеством. — За углом открылась вторая точка сети Крествудов. У них поставки сахара идут прямо с королевских складов, а цены ниже твоих на треть. Город меняется. Маленькие лавки уходят в прошлое. Через сорок дней я либо получаю всю сумму, либо сюда въезжает другой арендатор. Он, к слову, готов заплатить за год вперед и выкупить твое ветхое помещение под склад своей новой пекарни.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что под потолком жалобно звякнули стеклянные подвески.

Я взяла со стойки лист. Цифра внизу была чудовищной. Чтобы собрать такие деньги за сорок дней обычной торговлей, мне пришлось бы продавать по пять сотен пирогов в сутки, не тратя ни медного гроша на дрова, масло и муку. Это было физически невозможно.

Сзади скрипнула дверь подсобки. Отец стоял на пороге, опираясь на дверной косяк. Фартук висел на нем мешком — за последний год, с тех пор как разболелись суставы и началась одышка, он сильно сдал. В волосах белела не то седина, не то въевшаяся за полвека мучная пыль.

— Вальдек приходил? — глухо спросил он, глядя на лист в моих руках.

— Оставил предупреждение, — я постаралась, чтобы голос звучал деловито, и убрала бумагу под прилавок. — У нас есть сорок дней. Мы справимся, пап. Я договорюсь о дополнительной поставке в ратушу, попробую вечернюю выпечку…

— Лилия, хватит.

Отец подошел ближе, тяжело опустился на табурет у разделочного стола и положил на колени узловатые, искривленные тяжелой работой пальцы.

— Я слышал, что он сказал. И он прав. Мы не вытянем этот долг. Сеть Крествудов давит со всех сторон. Вчера ко мне заходил их поверенный. Предлагал выкупить имя «Рассветной», наши старые медные чаны, формы и право переуступки аренды на это место. Они дадут сумму, которой хватит закрыть долг Вальдеку, и нам останется немного на жизнь за городом. В тишине. Без этой бесконечной гонки с печью.

— Продать «Рассветную»? — у меня перехватило дыхание от возмущения. — Отдать имя дедушки сети, которая штампует безликие кексы тысячами штук в день? Чтобы на нашей вывеске прибили их золоченый герб?

— Чтобы ты не сгубила свою молодость у этой чертовой печи, как сгубил ее я! — в голосе отца впервые за долгое время прорезалась резкость, сменившаяся бессильным кашлем. — Посмотри на меня. Мне пятьдесят пять, а по утрам я не могу согнуть пальцы, пока не опустишь их в горячую воду. Ты талантливее меня, Лилия. Твой дар… он живой. Но против мешков с золотом одного дара мало. Мы проиграем. Лучше уйти самим, с чистыми руками и без позора выселения на улицу.

— Я не продам лавку, — отрезала я тихо, но так твердо, что отец замолчал, глядя на меня с тоской и тревогой. — Не сейчас. Не без боя.

Колокольчик над дверью снова ожил. На этот раз звук был другим — неторопливым, мягким, словно входящий точно рассчитал усилие руки.

Я вскинула голову, готовясь выставить очередного праздного зеваку или назойливого поставщика, но слова застряли в горле.

Человек, перешагнувший порог нашей кондитерской, совершенно не вписывался в интерьер скромного заведения со старыми деревянными панелями и потертыми половицами. Высокий, широкоплечий, в безупречно скроенном пальто из темной шерсти без единого лишнего украшения, но с той неброской дороговизной, которую ни с чем не спутаешь. Темные волосы чуть тронуты утренней сыростью, черты лица резкие, четкие, словно выточенные из твердого дерева. Ни суеты, ни надменности — только спокойное, тяжелое присутствие человека, привыкшего входить в любое помещение как хозяин положения.

Но меня зацепило другое. Перчатки он снял еще у порога — и его руки были руками мастера. Сухие, сильные, с короткими чистыми ногтями и маленьким белым шрамом от ожога горячим сахаром на сгибе большого пальца.

Я знала это лицо по гравюрам в столичных газетах.

Дамиан Крествуд. Главный мастер и глава всех кухонь семейной империи Крествудов. Человек, чьи десерты подавали на приемах у первого министра.

Отец медленно поднялся с табурета, заметно напрягшись.

— Доброе утро, господа, — произнес гость. Голос у него оказался глубоким, негромким, без малейшей снисходительности, но с той абсолютной уверенностью, от которой у меня внутри мгновенно вскипело раздражение. — Мастер Джеймс. Госпожа Лилия, полагаю.

— Чем обязаны, господин Крествуд? — я вышла вперед, загораживая собой отца и упираясь ладонями в прилавок. — Если вы пришли за свежей выпечкой, то витрина еще наполовину пуста. Если по другому вопросу — боюсь, у нас слишком мало времени на светские визиты.

Дамиан даже бровью не повел на мою колючую интонацию. Его серые, цепкие глаза скользнули по полкам, безошибочно выхватили трещину на штукатурке возле печной трубы, отметили идеальную чистоту на разделочном столе и, наконец, остановились на блюде со свежими слоено-яблочными пирожками.

— Я пришел по поручению семейного совета и своего дяди Освальда, — спокойно ответил он, делая шаг к прилавку. — Наш поверенный вчера был излишне сух и говорил языком цифр, который редко нравится мастерам. Я предпочел взглянуть на дело сам.

— Взглянули? — усмехнулась я. — И каков приговор столичного мэтра? Лавка ветхая, посуда медная, а хозяева упрямые?

— Лавка содержится в идеальном порядке для заведения с такой загрузкой, — невозмутимо парировал Крествуд. — Печь старая, но тяга поставлена грамотно. А по поводу упрямства… в нашем ремесле это часто единственное, что позволяет не скатиться в халтуру.

Он достал из кармана пальто плотный конверт из кремовой бумаги с золотистым тиснением и положил его на прилавок. В точности туда, где пару минут назад лежал ультиматум Вальдека.

— Сеть Крествудов предлагает полное покрытие всех текущих задолженностей «Рассветной», включая аренду и счета поставщиков. Мы выкупаем оборудование, рецептурные книги и исключительное право на использование вывески. Вашему отцу будет назначено пожизненное содержание, достаточное для спокойной жизни. Вам, Лилия, я предлагаю должность старшего кондитера в нашем новом флагманском отделении в Верхнем городе. С собственной кухней и полным штатом помощников.

Отец за моей спиной судорожно перевел дух. Это было щедрое предложение. Чудовищно щедрое, унизительно безопасное. Оно решало все проблемы одним росчерком пера.

— А помещение? — спросила я, глядя Дамиану прямо в глаза.

— Помещение переходит в субаренду сети. Мы откроем здесь экспресс-пекарню для Нижнего квартала. Старая печь, разумеется, пойдет под снос — мы установим три стандартные жарочные камеры на каменном угле.

Три стандартные жарочные камеры. Без души, без памяти, без запаха яблочного дерева.

— Вы говорите очень складно, господин Крествуд, — я медленно пододвинула конверт обратно к его краю прилавка, даже не распечатав. — Но вы упустили одну деталь. «Рассветная» не продается. Ни целиком, ни по частям, ни с моим переходом на вашу образцовую фабрику сладостей.

Дамиан не забрал конверт. Он чуть наклонил голову, внимательно разглядывая меня, словно видел перед собой сложный рецепт с нарушенными пропорциями.

— Вы эмоциональны, Лилия. Это понятно. Но через сорок дней господин Вальдек закроет эти двери на замок. Я знаю его аппетиты. Долг реален, а ваши ресурсы ограничены. Вы потеряете все, не получив взамен ничего, кроме горького осознания собственной гордыни. Мое предложение дает вам безопасность и возможность продолжать печь.

— Возможность печь по вашим лекалам? — я взяла с блюда одну слойку, еще теплую, и положила ее на чистую салфетку перед ним. — Попробуйте.

Дамиан посмотрел на пирожок, затем на меня. Секунду поколебавшись — жест был едва заметным, но я его поймала, — он взял выпечку. Разломил пополам.

Тесто хрустнуло тонко, не крошась в труху. Вверх поднялся сладковатый пар с едва уловимым дуновением корицы и печеного яблока. Дамиан откусил небольшой кусок, закрыл глаза и сделал паузу. Настоящую профессиональную паузу дегустатора, когда человек не просто жует, а раскладывает вкус на слои: масло, баланс соли, карамель, степень уваривания начинки.

А затем сквозь слои теста пробилось мое крошечное зачарование — то самое тепло, простое и тихое.

Я увидела, как дрогнули его ресницы. На долю секунды на его строгом, выверенном лице промелькнуло удивление — искреннее, глубокое, начисто лишенное столичного лоска. Он открыл глаза, и в них не было насмешки.

— Слишком короткая расстойка теста на второй фазе, — произнес он тем же ровным голосом, но в интонации появилось нечто новое. Уважение. — Из-за этого нижний слой чуть плотнее, чем должен быть. Но баланс кислотности безупречен. А тепло… очень чистое. Без тяжелого осадка, который обычно оставляют эмоциональные чары третьесортных магов.

— Спасибо за критику, — я дернула уголком губ. — А теперь заберите свой конверт, господин Крествуд. Вы пришли купить меня, потому что сеть боится живого вкуса. Вы можете поставить десять жарочных камер на угле, но они будут печь пустоту. Моя лавка останется моей.

Дамиан медленно доел слойку, промокнул пальцы салфеткой и убрал конверт во внутренний карман пальто. Ни гнева, ни раздражения — только холодный расчет и проснувшийся азарт игрока, нашедшего достойную карту.

— Сорок дней, Лилия, — напомнил он, отступая к выходу. — Время пошло сегодня утром. Если передумаете — вы знаете, где меня найти. Главный офис на Королевском бульваре.

— Я не передумаю.

— Посмотрим.

Он взялся за дверную ручку, но обернулся:

— Кстати. Завтра заканчивается прием заявок на Королевский кондитерский конкурс. Если вы действительно верите, что ремесло стоит выше капитала, вам следовало бы заявить о себе там. Главный приз решает любые проблемы с арендой на годы вперед. Правда, там оценивают без скидок на семейную историю.

Дверь закрылась за ним, колокольчик тихо звякнул и замер.

В лавке повисла звенящая тишина. Отец медленно поднял голову:

— Лилия… Ты с ума сошла. Конкурс? Туда съезжаются лучшие мастера со всей провинции. Дворцовые поставщики, гильдейские старейшины… Крествуды там берут призы последние пять лет подряд!

— Значит, пора прервать их традицию, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает незнакомое, злое и горячее упрямство.

Я больше не защищала старое дело просто по инерции, потому что так хотел отец или так велела привычка. В этот момент, глядя на пустую салфетку, где только что лежала моя слойка, я поняла: если я сдамся сейчас, я всю жизнь буду печь по чужим технологическим картам в душном цеху с номерами на фартуках.

— Папа, послушай меня, — я подошла к отцу, опустилась на колени рядом с его стулом и накрыла его больные руки своими. — Вальдек дал нам сорок дней. Финал конкурса — на тридцать пятый день. Если я пройду отбор и дойду до конца, главный приз покроет весь долг, а дворцовый контракт обеспечит нас заказами на год вперед.

— А если нет? — его голос дрожал. — Если ты вылетишь в первом туре?

— Если к финалу у нас не будет денег, чтобы закрыть аренду, — я сделала глубокий вдох, отдавая себе отчет в каждом слове, — я сама пойду к Дамиану Крествуду. Подпишу их контракт и продам лавку. Слово Рассветных.

Отец долго смотрел мне в глаза. Его сухие, иссушенные жаром печей губы дрогнули, он тяжело вздохнул и опустил ладонь мне на макушку:

— Ты упряма, как твоя мать. И печешь лучше меня. Иди. Замеси яблочные пироги я помогу, сил на это хватит.

Регистрационный шатер Королевского кондитерского конкурса разбили прямо на Дворцовой площади, между фонтаном Тритонов и мраморной аркадой гильдейских палат.

Ветер с реки трепал сине-золотые флажки с королевскими лилиями. У деревянных конторок толпились люди: важные господа в белых накрахмаленных колпаках, владельцы загородных трактиров, модные столичные кондитеры с коробками образцов, перевязанными шелковыми лентами. Воздух пах жженым сахаром, свежей типографской краской и всеобщим лихорадочным напряжением.

Я простояла в очереди больше часа, чувствуя себя чужой среди этого блеска. Мое шерстяное платье было скромным, манжеты сохранили едва заметный след мучной пыли, а в кармане лежали последние серебряные монеты, отложенные на вступительный взнос.

— Имя участника? — монотонно спросил чиновник за конторкой, не поднимая взгляда от толстого гроссбуха.

— Лилия Рассветная.

— Заведение?

— Кондитерская «Рассветная», Нижний квартал, Торговая улица, дом семь.

Перо скрипнуло по шершавой бумаге. Чиновник взвесил на ладони мои три серебряных кругляша, бросил их в железную шкатулку и протянул мне плотный жетон из темной меди с выбитым номером двадцать четыре.

— Отборочный этап через четыре дня, в полдень. Городская площадь, открытые столы. Тема — свободная подача визитного десерта заведения. Опоздание на пять минут — дисквалификация. Следующий!

Я сжала тяжелый прохладный кругляш в кулаке. Сердце колотилось где-то у самого горла. Дело было сделано. Сорок дней, четыре дня до первого тура, двадцать четыре участника в списке.

Я уже развернулась, чтобы пойти к выходу из шатра, когда мой взгляд случайно зацепился за большой демонстрационный стенд у входа, где каллиграфическим почерком вывешивали имена подтвержденных конкурсантов первой категории — тех, кто имел право на отдельные стационарные печи.

Первой строкой, крупно и размашисто, стояло:

Дамиан Крествуд. Семейная гильдия «Крествуд и сыновья». Регистрационный номер 1.

Я замерла посреди людского потока, глядя на черные чернила.

Он не просто пришел купить мою лавку. Он сам шел на эту арену. Человек, которому я полтора часа назад заявила, что его десерты — пустые, а фабрика штампует бездушный сахар, стоял во главе списка тех, кого мне предстояло победить, чтобы сохранить крышу над головой.

Я крепче стиснула медный жетон, ощущая, как его грани врезаются в кожу, и шагнула на ветреную площадь.

Война началась. И у меня оставалось ровно сорок дней.

Глава 2

Дамиан

Главный цех сети Крествудов на Королевском бульваре дышал, как огромный слаженный механизм. Здесь не было скрипящих половиц, сквозняков из щелей и кирпичных духовок с характером. Четыре длинных ряда столов из полированной белой стали, пять массивных каменных печей с двойными термометрами, начищенные до золотого сияния медные котлы и три десятка кондитеров в одинаковых накрахмаленных кителях с эмблемой нашей семьи — золотым колосом и венчиком.

Воздух пах растопленным бельгийским шоколадом, миндальной мукой, ванильным экстрактом и сухим жаром каменного угля. Никакого дыма, никакой копоти. Идеальный фабричный порядок, который я выстраивал последние семь лет.

— Шеф на кухне, — негромко бросил старший смены у входа, и мерный стук венчиков и ножей даже не сбился.

Они не боялись меня, но знали: я замечаю все. Пузыри воздуха в заварном креме, лишнюю секунду при темперировании глазури, неровный срез бисквита.

Я снял тяжелое шерстяное пальто, аккуратно повесил его на крючок у конторки и закатал рукава рубашки. В кармане пальто лежал небольшой бумажный сверток. Тот самый, который я забрал с прилавка «Рассветной», оставив рядом серебряную монету за две слойки — одну я съел на глазах у строптивой хозяйки, а вторую завернул с собой.

— Дамиан, наконец-то, — раздался с металлической лестницы сухой голос.

Дядя Освальд спускался со второго яруса, где располагалась дирекция сети. В свои пятьдесят восемь он выглядел как человек, который измеряет мир исключительно фунтами, квартами и записями в приходных книгах. Безупречный темно-синий редингот, гладко выбритое тяжелое лицо, золотая цепочка карманных часов на круглом животе. Ни следа муки на одежде — Освальд не прикасался к тесту лет двадцать, с тех пор как переключился на управление счетами и недвижимостью.

— Ну что? — он остановился возле моего рабочего стола, вытирая пухлые пальцы шелковым платком. — Ты посмотрел эту дыру? Поверенный Вальдека утром прислал записку. Девчонка задолжала за три месяца. У нее сорок дней, потом старик выставит ее на мостовую с чемоданами. Ты отдал контракт?

— Отдал, — я достал из кармана кремовый конверт с нетронутой золотой печатью и положил на стальную поверхность. — Она отказалась.

Освальд нахмурился, сдвинув седеющие брови к переносице:

— Отказалась? Девчонка без гроша в кармане, с больным отцом и треснувшей печью отказалась от места старшего мастера и пожизненного содержания семьи? Она в своем уме?

— Вполне. Она считает, что «Рассветная» справится без нас.

— Справится? — Освальд коротко, сухо хохотнул, но в глазах не было веселья. — Дамиан, ты слишком долго стоишь у жарочных шкафов и забыл, как устроена улица. Ее лавка обречена. Пошлины на южный сахар поднялись на четверть. Мы покупаем его баржами прямо с королевских складов со скидкой гильдии, а она берет у перекупщиков по фунту в неделю. Вальдек перекроет ей кислород ровно через сорок дней. Если мы заберем это помещение сейчас, мы замкнем торговое кольцо вокруг Нижней набережной. Там проходное место, рабочие верфи, мелкие чиновники. Наша экспресс-пекарня будет приносить по пятьсот золотых в месяц.

— Мы не станем забирать ее лавку, — спокойно ответил я.

Освальд замер, медленно убирая платок в карман.

— Что значит — не станем?

— То и значит. Я запрещаю поверенным сети связываться с Лилией или давить на Вальдека до окончания срока.

— Ты забываешься, племянник, — голос дяди стал тише, и в нем прорезался металл. — Ты руководишь кухнями. Рецептами, мукой, персоналом. Коммерческую стратегию семьи Крествуд определяю я. Совет директоров уже одобрил расширение на набережную. Если девчонка упрямится, я выкуплю ее долг у Вальдека напрямую до конца недели. И тогда она будет говорить со мной совсем другим тоном.

— Попробуй, — я повернулся к нему лицом и встретил его тяжелый взгляд в упор. — Сделай это, Освальд. И завтра утром ты сам встанешь к этим печам. Вместе с советом директоров. Будете сами вымешивать пралине и объяснять лорду-казначею, почему в его любимом марципане появился привкус типографской краски из бухгалтерских книг.

Несколько кондитеров за ближайшим столом на долю секунды замедлили движения. Никто не смел смотреть в нашу сторону, но напряжение между нами повисло в воздухе тяжелым пластом.

Освальд шумно выдохнул через нос. Он был жадным, но не глупым. Сеть держалась на капитале, но репутацию и элитные заказы обеспечивали мои руки и мой вкус. Потерять меня накануне борьбы за главный дворцовый контракт он не мог себе позволить.

— Почему ты встал на дыбы из-за захудалой пекарни? — уже мягче, с искренним недоумением спросил дядя. — Что в ней такого?

Вместо ответа я развернул принесенный бумажный сверток.

На белой стали стола легла скромная слойка. Она уже остыла, сироп чуть загустел, но янтарный блеск корочки остался чистым.

Рядом, на фарфоровом блюде с гербом Крествудов, стоял наш собственный флагманский десерт, разработанный цехом для нового сезона: миндальная тарталетка с инжирным конфитюром, лепестками сусального золота и тончайшим кружевом из карамели. Он выглядел как ювелирное украшение. Безупречные линии, математически выверенная геометрия, идеальный глянец.

Я взял широкий нож для дегустаций, разрезал пополам нашу тарталетку, затем — слойку Лилии.

— Попробуй, Освальд. Сначала наше.

Дядя взял кусочек тарталетки, отправил в рот, привычно пожевал, удовлетворенно кивнув:

— Идеально. Тонкий миндаль, благородная кислинка. Высший класс для столичной публики.

— А теперь — это.

Он с сомнением покосился на простой яблочный пирожок, но все же отломил край. Прожевал. Лицо его на мгновение дрогнуло — в точности так же, как у меня два часа назад в душной лавке на Торговой улице. Плечи дяди непроизвольно опустились, суровые складки у рта смягчились. Он моргнул, словно выныривая из внезапно нахлынувшего полузабытого сна, и медленно сглотнул.