Запах «Красной Москвы»

Интерлюдия I. Рождение лица

Сырой воздух чулана пах мышами, старыми газетами и канцелярским клеем. Тусклая лампочка под потолком едва освещала грубый деревянный стол, заваленный обрывками серой бумаги.

Его огромные, толстые пальцы, обычно неуклюжие в быту, сейчас двигались с удивительной нежностью и точностью. Он накладывал на гипсовую болванку слой за слоем проклеенную бумагу, тщательно разглаживая каждую морщину, каждую складку будущей маски. Это было не просто папье-маше. Это был ритуал.

Старуха. Добрая сказочная старуха с глубокими морщинами, из которых сочилась ядовитая доброта.

Он взял со стола маленький стеклянный флакон, похожий на церковный купол, и открутил крышку. Густой, тяжелый, приторно-сладкий аромат «Красной Москвы» ударил в ноздри, заполняя крошечное пространство чулана.

Сердце глухо забилось о ребра. Перед глазами, сквозь десятилетия, вспыхнула картинка из тесного послевоенного барака. Запах этих духов смешивался с запахом дешевого портвейна и мужского пота. Ему было четырнадцать. Отец, вернувшийся с фронта контуженным и злым, методично избивал его солдатским ремнем с латунной бляхой. А она— та самая тётка из торга, которую отец привёл в их барак, — стояла в дверях. На ее губах горела ярко-красная помада, а в воздухе стоял этот тошнотворный, дорогой аромат. Она курила и смеялась. Звонко, заливисто, запрокинув голову.

Он моргнул, прогоняя видение. Дыхание стало хриплым. Он взял тюбик с красной помадой, купленной у барыги на рынке, и аккуратно, почти благоговейно, начал раскрашивать застывшие картонные губы маски.

Тогда он был слаб и мал. Тогда он плакал и молил о пощаде.

Но теперь он вырос. Теперь правила будет диктовать он. Он заставит их всех замереть. Замолчать. Он подарит им вечный, идеальный сон, в котором больше не будет этого смеха.

Он прижал маску к своему лицу и посмотрел в осколок зеркала, висевший на гвозде. Из-под картонных морщин и кроваво-красных губ на него смотрели два пустых, холодных рыбьих глаза.

Сказка начиналась.

Глава 5. Холодный след

Сыктывкар, конец ноября 1963 года

Сыктывкар встретил оперативную группу глухим, пронизывающим до самых костей холодом. Ртуть в массивном уличном термометре на здании городского совета давно опустилась ниже тридцатиградусной отметки и, казалось, замерзла намертво, отказавшись фиксировать дальнейшее падение. Воздух был настолько плотным, сухим и колючим, что каждый неосторожный вдох обжигал легкие, словно глоток битого стекла, а выдыхаемый пар мгновенно кристаллизовался, оседая тяжелым серебристым инеем на поднятых воротниках милицейских шинелей, бровях и ресницах.

Служебный УАЗ, натужно ревя промерзшим двигателем и подбрасывая на обледенелых ухабах тусклый, дрожащий свет фар, с трудом пробивался сквозь глубокие снежные заносы к малоприметной окраине города — в район старых деревянных бараков, где жизнь, казалось, замирала с заходом солнца. В салоне пахло бензином, дешевым табаком и застарелой сыростью.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска, капитан Громов, сидел на жестком заднем сиденье, интенсивно растирая озябшие красные руки. Перчатки он забыл в кабинете, слишком торопясь на вызов, и теперь расплачивался за эту оплошность ноющей болью в суставах. В то суровое время он еще не был тем умудренным опытом, тяжелым взглядом и слегка циничным подполковником, которого спустя восемь лет, в 1971-м, узнает на лекциях по криминалистике студент Воронов. Тогда, в шестьдесят третьем, тридцатишестилетний капитан Громов, прошедший войну восемнадцатилетним мальчишкой и пятнадцать лет оттрубивший в уголовном розыске, впервые столкнулся с преступлением, которое не укладывалось ни в одну из знакомых ему схем, — с той первобытной, необъяснимой человеческой жестокостью, которая ломает даже закаленных фронтовиков.

— Приехали, товарищ капитан. Дальше хода нет, сугробы по пояс, — глухо бросил водитель, пожилой старшина, резко ударив по тормозам у покосившегося дощатого забора. Машину повело на льду, и она тяжело уткнулась бампером в сугроб.

Громов толкнул неподатливую, скрипнувшую дверцу. В лицо тут же ударил ледяной северный ветер, швырнув под козырек фуражки горсть колючей снежной пыли. Опер прищурился, стараясь привыкнуть к скудному освещению. Во дворе, зловеще освещенном тусклым желтым светом единственного уцелевшего уличного фонаря, раскачивающегося на ветру, царила напряженная, почти паническая суета. То, что предстало перед глазами Громова, больше походило на сюрреалистичный театральный акт, разыгрываемый тенями на белом холсте.

Процедура реанимации шла полным ходом, несмотря на очевидную безнадежность ситуации. Врач скорой помощи — грузный мужчина в накинутой поверх белого халата телогрейке — сбросил мешающие рукавицы прямо на снег. Опустившись на колени, он отчаянно делал непрямой массаж остановившегося сердца, наваливаясь всем весом на грудную клетку жертвы, лежащей прямо на утоптанном, жестком насте. Каждое нажатие сопровождалось глухим хрустом, но врач не останавливался, пытаясь вернуть пульс.

— Давай еще! Кордиамин! Адреналин в сердечную мышцу, быстро! — хрипло кричал он молодому фельдшеру, который трясущимися на морозе руками пытался набрать препарат в стеклянный шприц. В условиях такого экстремального холода ампулы норовили выскользнуть, а надежда таяла с каждой прошедшей миллисекундой. Изо рта медиков вырывались густые облака белого пара, их движения были резкими, механическими. Это была битва, продиктованная профессиональным долгом, а не верой в успех.

Громов подошел ближе, чувствуя, как мороз начинает пробираться под шинель, сковывая движения. Жертва — совсем юная девушка, на вид не старше семнадцати лет. На ней было простенькое, наспех наброшенное поверх домашнего платья школьное драповое пальтишко, распахнутое настежь. Снег вокруг нее был истоптан ногами врачей и случайных зевак. Несмотря на все отчаянные, почти яростные попытки врачей заставить ее сердце биться вновь, смерть уже заявила свои права, стремительно сковывая хрупкое тело ледяным панцирем.

Врач остановился. Его плечи тяжело опустились. Он тяжело дышал, глядя на неподвижное лицо девушки, затем медленно поднялся, отряхивая колени от снега.

— Всё, капитан, — выдохнул он, не глядя на Громова. — Финиш. Мотор не завести. Асфиксия. Задушена тонким плетеным шнуром. Пережаты сонные артерии. Время смерти — минут двадцать назад, не больше. Мы разминулись с убийцей на какие-то мгновения.

Громов молча кивнул, плотнее запахивая шинель. Привычная рутина опергруппы немедленно взяла свое: из подъехавшего следом милицейского "бобика" выгрузился криминалист — пожилой, вечно недовольный Михалыч. Он уже расчехлял свой потертый, громоздкий чемоданчик следователя, устанавливал массивную треногу и щелкал затвором фотоаппарата «ФЭД». Ослепительные разряды портативной фотовспышки на мгновение выхватывали из зимней темноты страшные, графичные детали места преступления, оставляя после себя фиолетовые пятна перед глазами.

Громов опустился на корточки рядом с телом, стараясь не затоптать оставленные убийцей следы. Именно в этот момент, вглядываясь в стылое лицо убитой, он заметил то, что впоследствии станет центральным, краеугольным элементом его знаменитой лекции по психологии преступника. То самое дело, слушая о котором студент Воронов будет беззвучно, с пугающей методичностью крутить в длинных пальцах свой неизменный спичечный коробок — психологический якорь, помогающий ему отсекать шелуху эмоций и выстраивать хрустальную башню чистой логики.

Лицо жертвы было искажено. Но не только предсмертной агонией, болью или ужасом. На нем лежал след грубого, нарочитого, почти театрального вмешательства, совершенного уже после того, как девушка перестала сопротивляться. Губы убитой были щедро, с пугающим размахом намазаны ярко-красной губной помадой. Линия выходила далеко за контуры рта, размазываясь по щекам и подбородку, напоминая жуткую, издевательскую клоунскую маску. Это не было следом борьбы. Это не было случайностью, когда жертва пыталась защититься. Помада была нанесена намеренно, твердой рукой, вдавливающей пигмент в холодеющую кожу.

Громов почувствовал холодок, пробежавший по позвоночнику, и это был не мороз. Он наклонился еще ниже к бледному лицу, почти касаясь его своим носом, чтобы рассмотреть текстуру косметики.

И тут он почувствовал это. Настоящий шок.

Сквозь резкий, металлический запах свежей крови, сквозь вонь бензинового выхлопа работающего УАЗика, сквозь горелый запах магния от фотовспышек и стерильную морозную свежесть северной ночи пробивался густой, тяжелый, приторно-сладкий аромат. Он был совершенно чужероден в этом ледяном индустриальном аду. Он был изысканным, кричаще неуместным.

— Духи, — тихо, почти одними губами произнес Громов, не веря собственным органам чувств.

— Что вы сказали, товарищ капитан? — переспросил подошедший с рулеткой Михалыч, тщетно пытаясь протереть мгновенно запотевшие на морозе толстые линзы своих очков.

Громов медленно поднялся, чувствуя, как затекли колени. Он посмотрел на криминалиста немигающим взглядом.

— «Красная Москва», Михалыч. Самые дорогие. Вы чувствуете?

С