Дневник жизни

Б Буда

Дневник жизни

Глава

Содержание

ДНЕВНИК ЖИЗНИповесть

Глава 1. Среда

Глава 2. Отражение

Глава 3. Провал

Глава 4. Чужой почерк

Глава 5. Письмо, которое не читали

Глава 6. Возвращение на круги своя

Глава 1

Среда

То было обычное утро среды — обычное настолько, что сама его обычность казалась мне почти оскорбительной, будто тело моё изо дня в день совершало один и тот же ритуал, не спрашивая на то моего согласия. Я проснулся в квартире, которую снимал уже полгода, — комнате, выскобленной до пустоты: раскладной диван, письменный стол со стулом, невысокий комод у стены, ничего лишнего, ничего, что могло бы задержать взгляд и заставить его остановиться на чём-то, кроме меня самого. Солнце вливалось в окно так плотно и так безжалостно, что комната казалась не освещённой, а препарированной — вскрытой светом, как тело на анатомическом столе.

Необычным было то, что я проснулся раньше будильника. Лежал, глядя в белый, ничем не оскорблённый потолок, и не узнавал собственного тела. Оно лежало подо мной — или, вернее, я лежал в нём, как в чужой одежде, — неподвижным грузом, в то время как нечто, что я по привычке называю душой, ещё блуждало где-то в иных пределах, не спеша вернуться в эту плоть. Должно быть, так ощущается смерть: тело — вещь, оставленная на попечение мира, а ты сам смотришь на неё со стороны, с холодным, почти эстетическим любопытством, и не можешь — да и не хочешь — заставить эту вещь шевельнуться.

Квартира моя располагалась на втором этаже; подо мной не было жильцов — там жила музыка. Танцевальная студия внизу впускала в мой пол чужие ритмы, и иногда я слышал, как девушки там движут своими молодыми, ничего ещё не знающими о тлении телами. Сегодня они начали раньше обычного. Басы поднимались сквозь перекрытия и били меня в грудь, как будто чужое сердце, настойчивое и грубое, вызывало моё собственное на поединок. Этот стук — не музыка, а именно удар, физическое насилие ритма — и вернул меня в тело. Я поднялся.

В ванной комнате зеркало явило мне то, чего я не ожидал увидеть. Исчезли мешки, исчезли тёмные круги, что обычно окружали мои глаза, точно траурная рама, — кожа сияла ровным, почти нечеловеческим светом, хотя я никогда не унижал себя заботой о собственном лице. Из зеркала на меня смотрело существо, отдохнувшее и совершенное, существо, которому некуда было спешить, — и я не узнавал в нём себя ровно до той секунды, пока не увидел, что оно улыбается. Улыбка эта была мне отвратительна и притягательна одновременно, потому что я всю жизнь тренировал своё лицо в бесстрастии — превращал его в маску, непроницаемую, как лакированное дерево, чтобы никто не смог прочесть меня, — а тут, в тишине ванной, эта маска дала трещину, и из неё выглянуло что-то тёплое, почти беззащитное. Я не знал, как к этому относиться.

Придя в себя, я приготовил завтрак — ритуал, повторённый мною уже сотни раз: три яйца, немного соли, немного масла на раскалённой сковороде. Полгода эта яичница пригорала неизменно, сколько бы масла я ни лил, — будто сама плоть яйца сопротивлялась мне, отказывала мне в праве на совершенство. Сегодня же она получилась идеальной с первого движения лопатки. Тот самый омлет из рецепта, что я так долго не мог покорить, — разделённый надвое, с ветчиной, помидором и сыром внутри, сложенный и уложенный на тост с творожным сыром, — наконец сдался мне. Полгода понадобилось телу, чтобы усвоить простейший навык. Полгода — и одно совершенное утро. Я пролил кофе через дриппакет, и пар поднялся над чашкой, как последнее дыхание какого-то маленького, покорного мне существа.

Одевшись, я вышел из квартиры. У ресепшена я бросил «доброе утро» машинально, не как обращение к живому человеку, а как звук, который тело производит по привычке, не ожидая ответа, — и вдруг получил его. Молодой человек в тёмно-синем костюме, всегда прежде смотревший сквозь меня, будто я был не плотнее оконного стекла, ответил тем же приветствием. Меня царапнуло изнутри лёгкое, почти неприличное удивление, но я не позволил ему выйти на поверхность лица и вышел на улицу с прежним спокойствием.

На улице солнце слепило так яростно, что я порадовался очкам, спрятавшим глаза от этой избыточной ясности мира. Стояла середина осени; воздух был холоден и чист, как лезвие, — я вдохнул его полной грудью, ощущая, как холод проникает в лёгкие и там, глубоко внутри, встречается с теплом крови. Я вышел чуть раньше обычного и шёл не спеша, позволяя телу двигаться в своём собственном, непривычно спокойном ритме.

Дорога до метро не принесла ничего необычного — десять минут, не больше, если бы не тот перекрёсток, на котором светофор из вечера в вечер, из утра в утро зажигал для меня красный свет, будто нарочно испытывая моё терпение бесконечным ожиданием. Сегодня, стоило мне приблизиться, вспыхнул зелёный, и я перешёл дорогу, не замедлив шага, — точно сам город вдруг решил не чинить мне препятствий.

В метро я привычным движением снял сумку с плеча, готовясь к досмотру, — обычно меня останавливают жестом, безличным взмахом руки, указывающим на ленту, как указывают на жертвенник. Но в это утро меня никто не остановил, и я прошёл прямо к турникету. Приложил карту — и экран показал, что она действительна ещё триста шестьдесят четыре дня. Кто-то пополнил мой счёт на целый год вперёд. Я не понимал, кто и зачем: обычно я кормил эту карту по пятьсот рублей за раз, каждый раз презирая себя за мелочность, за неспособность заплатить единожды и забыть, хотя прекрасно знал, что так было бы разумнее и дешевле, — но жадность, тёплая и липкая, каждый раз брала верх над разумом.

На платформе никто никого не толкал — все вошли в вагон с почти церемониальным спокойствием, и вагон оказался наполовину пуст, что само по себе было отклонением от привычного порядка вещей. Я сел посередине, лицом к пустому сиденью, чтобы своим присутствием никого не стеснять, — крайние места, как всегда, были заняты чужими, равнодушными ко мне телами. Обычно в дороге я читаю или делаю вид, что сплю, пряча лицо от случайных взглядов. Сегодня я достал книгу японского автора — бестселлер о герое, ищущем смерти, — и попытался читать, но что-то напротив меня снова и снова отрывало взгляд от страницы. Я чувствовал чужой взгляд так отчётливо, как чувствуют прикосновение, но напротив не было никого — только моё собственное отражение в тёмном стекле, лицо, которое я никак не мог разглядеть до конца, как будто оно принадлежало кому-то, кто отказывался быть узнанным до конца.

Всю дорогу мне казалось, что за мной следят. Возможно, это была лишь игра воображения, разыгравшегося оттого, что утро выдалось слишком совершенным: сон, ушедший вовремя; рецепт, покорившийся наконец; путь, свободный от привычных препятствий. Но мысль о том, что кто-то по неизвестной причине оплатил мне год свободного передвижения по городу, не оставляла меня. Кто? Как? Зачем? Быть может, чья-то ошибка в одной цифре — и чужие деньги легли на мой счёт по недоразумению. И что тогда делать? Пойти и вернуть себе честность, признавшись в чужой ошибке, или же принять этот дар молча и целый год скользить по городу бесплатно, точно призрак, не оставляющий следа? Эта мысль, вместе с ощущением чужого, невидимого взгляда, сопровождала меня всю дорогу до работы.

Выйдя из метро, я, как обычно, направился в кофейню. Я всегда питал к этому месту нечто похожее на привязанность, хотя прежде здесь было интереснее — это довольно крупная сеть в Москве. Здесь работают молодые люди, в которых с первого взгляда угадывается претензия на творчество: татуировки, проколотые уши, волосы неестественных оттенков — таких принято называть неформалами. Впрочем, и я недалеко от них ушёл: моя рука до плеча покрыта тушью, уши проколоты, — но себя я неформалом не считал никогда, ибо неформальность требует веры в собственную исключительность, а я в неё не верил.

Прежде они приветствовали меня без церемоний — «привет, как дела, что сегодня пьём?» — точно мы были давними приятелями, давно перешедшими на «ты». Затем случился какой-то скандал вокруг этой манеры общения, и всё выровнялось под общий стандарт: «здравствуйте, что вы будете сегодня пить?» Та едва уловимая теплота, что делала кофейню похожей на дом, исчезла без следа. Но сегодня девушка за стойкой поприветствовала меня по-старому — «привет, как ты? что будешь?» — и во мне шевельнулось удивление, смешанное с почти детской радостью, которую я тут же спрятал за привычным спокойствием лица.

Перед тем как сделать заказ, я по обыкновению разыгрывал видимость знатока спешалти-кофе и спрашивал, что сегодня на фильтре. Мне обычно называли Руанду, Уганду, что-то в этом роде, иногда описывали послевкусие, которое я должен был бы ощутить после глотка. Я же почти вслепую называл то, что хотел выпить, и неизменно обжигал язык первым же глотком, ощущая на нём кислый вкус чёрного кофе, — будто тело моё нарочно наказывало меня за нетерпение.

Бариста спросила, есть ли у меня карта их сети, — я ответил утвердительно и протянул телефон для сканирования. Она была хороша собой, лет двадцати пяти, азиатка неясного происхождения: густые прямые чёрные волосы, тонкие, почти хрупкие черты лица, аккуратный нос, глаза чуть уже, чем у большинства её соплеменниц, безупречно очерченные стрелки. О таких говорят — красавица, светлокожая, будто рождённая к северу от Хуанхэ; я же скорее принадлежал южному, более грубому берегу этой воображаемой реки.

Если коротко описать собственную внешность: тело не отличается спортивностью, слегка отяжелевшее, кожа лица грубая, испещрённая следами постподростковых лет, когда всё лицо покрывали прыщи, которые я безжалостно давил, оставляя на память глубокие рубцы — свидетельства войны, которую я вёл сам с собой и в которой не было победителя. Обычный молодой человек. Если бы мне пришлось оценивать себя по десятибалльной шкале, я, не колеблясь, поставил бы себе четыре из десяти.

Глава 2

Отражение

Работа моя начинается с зеркал. Это первое, что я усвоил, когда только пришёл учеником в барбершоп: клиент не платит за стрижку — он платит за то время, что проводит наедине со своим отражением, пока моя рука держит ножницы у его виска. Зеркало передо мной — не инструмент ремесла, а алтарь, к которому я подвожу людей одного за другим, и каждый раз, поднимая взгляд от чужого затылка, я неизбежно встречаюсь глазами с собственным лицом, повторённым в стекле уже который час подряд, бесконечно, до тошноты.

С того утра — утра идеального завтрака, зелёного света, оплаченной на год карты — я стал замечать за своим отражением нечто, чему не находил названия. Оно опаздывало. На долю секунды, не больше, — но я, проведший годы в обществе зеркал, знаю их повадки так, как охотник знает повадки зверя, и я видел: когда я поворачивал голову, отражение чуть медлило, будто в последний миг вспоминало, что обязано повторить моё движение, а не совершить своё собственное.

В тот день ко мне на стрижку пришёл человек, которого я прежде не видел. Немолодой, лет пятидесяти, с лицом настолько невыразительным, что оно казалось нарочно стёртым, — не лицо, а черновик лица. Он сел в кресло, и, прежде чем я успел накинуть на него пелерину, произнёс, глядя не на меня, а в зеркало за моей спиной:

— Вы замечали, что оно двигается не сразу?

Я спросил, что он имеет в виду.

— Отражение, — сказал он спокойно, как говорят о погоде. — Мир, в котором мы с вами сидим, — подделка. Декорация, выстроенная наспех, чтобы удержать нас здесь, пока настоящие мы заняты чем-то другим, в другом месте. А там, по ту сторону стекла, — он смотрит на нас. Ждёт. Копит наши движения, наши привычки, пока не наберёт достаточно, чтобы шагнуть сюда и занять наше место, а нас — вытолкнуть туда, в стекло, откуда возврата уже не будет.

Я улыбнулся ему той профессиональной улыбкой, которой улыбаются парикмахеры сумасшедшим клиентам, — вежливой, ничего не обещающей, — и принялся стричь. Но пальцы мои, помимо воли, стали чуть менее уверенными, и, подняв глаза к зеркалу в поисках линии на его виске, я на мгновение — на одно только мгновение — увидел, что моё собственное отражение смотрит не на клиента, а прямо на меня, с выражением, которого на моём лице никогда не бывало: с выражением голода.

Я тряхнул головой, и наваждение прошло. Отражение снова стало послушным, снова следовало за мной, как привязанная тень. Но с того дня я начал бояться зеркал по-настоящему — не суеверным, детским страхом, а тем взрослым, холодным ужасом, который приходит, когда понимаешь, что твой враг терпелив, а ты сам — нет.