Мажор для разведенки. Пари на любовь

Но я просто физически не могу заставить себя пойти к нему. Не после того, что он со мной делал.

Вместо этого я иду в душ и еще час стою под горячими струями, яростно отмываясь, словно вода может смыть память о его прикосновениях, о тех безумных ощущениях, которые испытывала, и о его губах... Сладких, горячих, страстных, заставивших меня кричать от наслаждения.

Сука!

Я раздраженно отбрасываю мочалку и вылезаю из душа.

Может, уехать отсюда к чертовой матери? Нет, тогда он точно выиграет, а я не собираюсь доставлять такое удовольствие этому гаду!

Переодевшись, я лезу под одеяло, но вдруг понимаю, что совсем недавно на этой кровати Марк чуть не трахнул меня. Меня бросает в жар, и я снова слетаю с кровати, перебираясь на диван. Посплю лучше тут.

Вот только сон не идет, и в голове лишь Марк. Его ухмылка, самодовольный взгляд, его наглые руки, для которых не было преград, и те жестокие слова: «Я продолжу, когда ты сама придешь ко мне и попросишь трахнуть себя».

Меня кроет от дикой смеси возбуждения и ненависти, и я дрожу под одеялом, сама не зная, чего хочу больше: чтобы он вернулся и закончил начатое, или пойти и разбить его смазливую физиономию.

Засыпаю я только под утро, совершенно измучившись, и конечно же мне снится он. Марк. Издевательски усмехающийся надо мной, называющий меня «тетенька» и обещающий трахнуть так, что я никогда этого не забуду.

Я просыпаюсь резко, будто кто-то швырнул в лицо ледяной водой. И сразу – как удар под дых – все возвращается: наручники, его голос, эти чертовы прикосновения, от которых тело до сих пор предательски вздрагивает, стоит только вспомнить. Щеки вспыхивают, и я зарываюсь лицом в подушку, будто она может спрятать меня от самой себя. Хочется просто исчезнуть, раствориться в этом дурацком гостиничном номере, чтоб никто никогда не узнал, как я вчера стонала, как цеплялась за него, как умоляла продолжить…

«Я продолжу, когда ты сама придешь ко мне и попросишь…»

От этих слов внутри все скручивается в тугой, болезненный узел – и злость тут же выплескивается через край. Я рывком сажусь на диване, где так и проспала всю ночь, потому что кровать пахнет им, потому что там все напоминает о том, как он нависал надо мной, как его пальцы… Хватит! Хватит об этом вспоминать!

Я вскакиваю, хватаю чемодан и начинаю швырять туда вещи, будто каждая футболка виновата в том, что я вообще сюда приехала. В голове стучит одна мысль: уехать. Прямо сейчас. Собрать манатки и свалить, пока он не успел снова появиться на горизонте, не успел обжечь меня этой своей самодовольной улыбочкой, от которой внутри все переворачивается.

Но едва я застегиваю чемодан, как понимаю: просто уехать – это сдаться. Значит, он победил. Значит, он будет потом рассказывать дружкам, как ловко меня обставил, как заставил унижаться, как я сбежала, поджав хвост. Нет. Ни за что.

Я замираю посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и в голове постепенно вырисовывается совсем другой план. Не какая-то детская пакость вроде испорченных кроссовок. Что-то, что ударит по самому больному, – по его статусу, по его показушной крутизне, по той уверенности, с которой он привык ломать людей.

Я иду к ресепшену. Администратор улыбается дежурной улыбкой, но я смотрю на нее твердо, без тени смущения, протягиваю листок бумаги.

– Вчера вечером ко мне в номер проник мужчина, – говорю я ровным, холодным голосом, хотя внутри все трясется. – Он удерживал меня против воли, использовал наручники, домогался. Я не стала вызывать полицию сразу, потому что была в шоке, но теперь понимаю: нельзя это спускать с рук. Вот его имя и номер комнаты. И, кстати, он каждую ночь устраивает шумную вечеринку – можете проверить жалобы соседей.

Администратор бледнеет, начинает что-то лепетать про «надо разобраться», про «мы обязательно сообщим руководству», но мне уже все равно. Я вижу, как она торопливо записывает данные, как нервно поглядывает на вход, будто Марк вот-вот появится и устроит скандал.

Пусть. Пусть отель разбирается с ним, пусть его выселяют, пусть у него будут проблемы с администрацией. Хотя… Если он не соврал, то его не тронут. Максимум мои обвинения вызовут у него изжогу. Ну хоть так испорчу ему жизнь, как он испортил ее мне.

Глава 13

Я возвращаюсь в номер, собираю последние вещи и бросаю прощальный взгляд на комнату, которая за одну ночь превратилась в место моего унижения. Но сейчас я ощущаю не только стыд и боль – я чувствую, как во мне просыпается холодная решимость. Этот козел еще поплатится за все.

Схватив чемодан, я выхожу из номера. В коридоре тихо, только где-то вдалеке слышен смех и звон бокалов. Я почти дохожу до лифта, когда слышу за спиной знакомый голос, от которого по спине бегут мурашки.

– Далеко собралась, тетенька? – Марк стоит в дверях своего номера, и на лице его нет ни следа той показной беззаботности. Глаза холодные, жесткие, и от этого взгляда становится не по себе. – Решила сбежать, значит, пока я занят?

Я останавливаюсь, медленно поворачиваюсь к нему, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ты о себе слишком высокого мнения. И это не твое собачье дело, куда я собралась.

Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю, чувствуя, как предательски дрожат колени.

– Думаешь, устроила пару мелких пакостей – и я испугаюсь, отстану? – он усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. – Ты даже не представляешь, во что ввязалась, детка. Натравить на меня полицию было чертовски плохой идеей.

– Не называй меня деткой, – цежу я, но внутри все сжимается от страха. – Ты перешел все границы, Марк. И если думаешь, что можешь так просто унижать людей, то сильно ошибаешься. Я сделала то, что должна была!

Он смеется коротко, запрокинув голову.

– Унижать? Да ты сама вешалась на меня вчера! Сама стонала и просила не останавливаться! Или уже забыла?

Его слова бьют точно в цель, и я чувствую, как краска заливает лицо. Но я не позволю ему увидеть, как мне больно. Не позволю снова сделать из меня слабую дурочку, которая тает от его прикосновений.

– Да, я была пьяна. И да, я совершила ошибку. А ты воспользовался мной, – я делаю шаг вперед, сама удивляясь собственной смелости. – Ты жалкий трус, Марк. Прячешься за деньгами, за дружками, а сам даже на настоящие чувства не способен! Только и можешь, что покупать любовь, или вот так… пользоваться слабостью других.

На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на растерянность, но он тут же прячет это за маской презрения и злости.

– Уезжай, – говорит он тихо, и от этого голоса становится страшнее, чем от крика. – Вали отсюда прямо сейчас, пока я не передумал! Но имей в виду: это не конец. Ты еще пожалеешь, что перешла мне дорогу.

Я смотрю на него, в эти темные, холодные глаза, в которых нет ни капли сожаления, и понимаю, что боюсь. Боюсь его, боюсь того, что он может сделать, и как мое тело реагирует на его близость, несмотря на всю мою ненависть. Но я выпрямляюсь, поднимаю голову и говорю:

– Вряд ли. Потому что хуже, чем ты уже сделал, быть не может.

Разворачиваюсь и иду к лифту, чувствуя на спине его тяжелый взгляд. Пальцы судорожно сжимают ручку чемодана, а в голове стучит только одна мысль: скорее уехать, скорее оказаться подальше отсюда, где воздух не пропитан им, где не нужно бояться встретить его в коридоре, где можно наконец-то выдохнуть и попытаться забыть все, что здесь произошло.

Лифт приезжает, двери открываются, и я захожу внутрь, не оглядываясь. Нажимаю кнопку первого этажа, и только когда двери закрываются, позволяю себе выдохнуть. Но даже здесь, в замкнутом пространстве, кажется, витает его запах – терпкий, мужской, тот самый, от которого вчера у меня кружилась голова.

Внизу я быстро прохожу через холл, стараясь не смотреть по сторонам, и выхожу на улицу. Свежий воздух ударяет в лицо, и я наконец-то чувствую, что могу дышать полной грудью. Заказываю такси, сажусь в машину и называю адрес вокзала.

Пока едем, я смотрю в окно, но ничего не вижу – перед глазами стоит его лицо, его насмешливая улыбка, его глаза, в которых плясали бесы. И где-то глубоко внутри, под слоем злости и обиды, шевелится то самое чувство, которое я так старательно пытаюсь заглушить, – то самое, от которого вчера я теряла голову, от которого стонала и умоляла не останавливаться.

«Нет, – говорю я себе, крепко зажмурившись. – Больше никогда. Он не получит надо мной власти. Никогда».

Такси останавливается у вокзала, я расплачиваюсь и выхожу. Покупаю билет на ближайший поезд, сажусь в зале ожидания и наконец-то позволяю себе расслабиться. Здесь, среди чужих людей, среди шума и суеты, я чувствую себя в безопасности. Здесь нет Марка, нет его ухмылок, нет его обещаний заставить меня пожалеть.

Поезд приходит, я сажусь в вагон, устраиваюсь у окна и смотрю, как медленно отъезжает перрон. Город остается позади, вместе с отелем, с Марком и с моим унижением.

Глава 14

Марк

Я стою посреди номера, и внутри все кипит, будто в башке запустили адскую кофеварку, которая давит на виски тугой, раскаленной волной. Миха куда-то слинял, и слава богу – сейчас я бы его точно придушил.

А перед глазами все ее лицо, когда она стояла в коридоре, с этим чемоданом, с этой гордой осанкой, будто она тут королева, а я лишь мусор под ногами. «Ты перешел все границы», – цедит сквозь зубы, а у самой щеки горят, глаза сверкают так, что аж дышать трудно. И бесит, и заводит одновременно.

Телефон вибрирует в кармане, я выдергиваю его, как будто он жжет ладонь, – и да, конечно, это отель. Администратор дрожащим голосом мямлит что-то про «инцидент», про «заявление», про то, что «полиция уже в курсе». Я рычу в трубку, швыряю ее на кровать, потом хватаю вазу с цветами и разбиваю об стену – осколки летят по комнате, звенят мерзко, как ее слова, которые никак не вытряхнуть из башки.

«Натравила полицию, сука. Решила, что может вот так просто взять и сдать меня, выставить каким-то насильником, будто я вообще не умею держать себя в руках!»

Злость бьет по нервам, как электрический разряд, и хочется что-то крушить, ломать, рвать на части. Но я стискиваю зубы до хруста, заставляю себя выдохнуть. Полиция – это не такая уж и проблема, когда есть деньги и связи. Но вот отец… Он узнает, и тогда начнется настоящий ад.

И я не удивлен, когда так оно и случается. Звонок от него приходит через час – и сразу ясно, что администратор не просто «сообщила руководству», а побежала жаловаться тем, кто реально может прижать меня. Голос отца по телефону, как удар хлыстом: холодный, жесткий, без единой нотки сочувствия.

– Ты совсем берега потерял, Марк? Думаешь, твои выходки можно вечно прикрывать деньгами? Считаешь, статус семьи дает тебе право унижать людей, устраивать балаган в отелях, втягивать в это полицию? Ты позоришь фамилию, ты понимаешь это?

Я сжимаю кулаки, чувствую, как ногти впиваются в ладони, и выдавливаю сквозь зубы:

– Да нормально все, пап. Разберусь. Это просто недоразумение.

– Недоразумение?! – его голос взлетает, и я слышу, как он с трудом сдерживается, чтобы не заорать. – Ты думаешь, я не вижу, во что ты превращаешься? Вечно пьяный, вечно с какими-то сомнительными компаниями, только и делаешь, что прожигаешь жизнь! А теперь еще и это! Ты хоть понимаешь, сколько сил я вложил, чтобы наша компания держалась на плаву, чтобы люди нам доверяли? А ты одним махом можешь все разрушить!

Внутри все сжимается, но не от раскаяния, а от бессильной ярости. Он всегда так: сначала давит, потом читает мораль, будто я маленький мальчик, который разбил вазу. Только сейчас цена ошибки совсем другая.

– Я сказал, разберусь, – повторяю я, стараясь говорить ровно, но голос все равно срывается. – Это не то, что ты думаешь.

– Надеюсь, – отрезает он. – Потому что если это всплывет в прессе, если кто-то свяжет твое имя с этим скандалом… Даже думать не хочу, что будет. Так что ты едешь домой. Прямо сейчас. И мы поговорим по-другому.

Он бросает трубку, и я остаюсь стоять с телефоном в руке, будто он все еще бьет меня по лицу этими словами. «Едешь домой». Отчитал, как школьника, сука. Но внутри лишь холодная, злая решимость.

Собираю вещи быстро, зло, швыряя их в сумку так, будто они виноваты во всем. В голове стучит одна мысль: он уже все решил, повесил на меня ярлык «неисправимый», и готов вычеркнуть из своей жизни. Но хрен ему. Я сам все выверну так, как нужно мне.

Я иду к ресепшену, и администратор при виде меня бледнеет так, будто я пришел ее убивать. Знает, сука, что виновата!

Ее пальцы дрожат, когда она поправляет бейджик, и она старается смотреть куда угодно, только не на меня.

– Ее данные, быстро! – говорю я, глядя ей прямо в глаза, и голос звучит так жестко, что она вздрагивает. – Фамилию, паспорт – все, что у вас есть на Анну.

– Я… я не могу… это конфиденциальная информация… – она лепечет, но я делаю шаг вперед, и она отшатывается, вжимаясь в стойку.

– Можешь, – цежу я. – Или хочешь, чтобы я прямо сейчас устроил тут такой скандал, что твой отель по всем новостям пойдет? Ты уже и так сделала достаточно, сообщив отцу. Так что давай, не тяни время.

Она судорожно кивает, щелкает мышкой, что-то печатает дрожащими пальцами и наконец протягивает листок. Я выхватываю его, пробегаю глазами: фамилия, паспортные данные, адрес регистрации. И внутри что-то екает, когда я вижу место работы, непонятно зачем указанное – «СибТех», компания отца. В том же городе, где живу я.

«Вот это совпадение, – усмехаюсь про себя, и злость сменяется холодным, острым удовлетворением. – Ну что ж, Анна, ты сама подкинула мне способ отыграться».