Вы пришли умереть

Хотя, думаю, с мужчинами он такого смущения не испытывает, с ними он забористый матершинник, такой, что уши бы краснели. Не стала глумиться и подтрунивать над таким сокровищем и постаралась сместить акцент беседы, уже не ожидая, что она когда-то придёт к какой-то конкретике.

— А вам не кажется, что вы восприняли слова этого господина слишком буквально? Копать. Страх, – я развела руками, изобразив Фемиду, чтобы показать, на каких разных полюсах находятся якорьки, которые парень с таким трудом выудил из речи незнакомца.

— Нет. Я же не псих.

— И то верно. К чему это я, действительно? – на губах застыла глупенькая улыбочка, такая, когда у тебя трижды спросили что-то важное, а у тебя вдруг включилась фантомная глухота и ты вынужден лишь кивать и улыбаться, как пластиковый болванчик.

— Я это всё вёл к тому, что загадочный мужчина же, получается, оказался провидцем! И я, по его же словам, нашёл себя в итоге.

— А вы нашли?

— Не знаю. Если честно, я не то, чтобы себя терял. Я себе в целом всегда нравился: простой, честный, в меру ленивый, не какой-то там нахал и задира. Обычный я, с обычными мечтами и обычными интересами. Не всем быть героями, хотеть быть мускулистым богом или крутым парнем с гитарой. Мне не нужно сражаться с чудищами и не нужно собирать стадионы, чтобы считать, что жизнь удалась. Она и так удалась, ведь я живой.

Жить мне ну очень нравится: нюхать что-то приятное, кушать вкусную еду, смеяться так, что аж болят бока и скулы, и даже грустить мне нравится, ведь после грусти первое хорошее, что случается, всегда так сладко ощущается. Прям в этой первой послегрустевой радости и есть вся жизнь.

Я стояла и не могла отвести взгляд от этого невзрачного могильного философа, в глубинах разума которого сокрыты ответы на вопросы, над которыми самые важные мужи бьются столетиями. Вот он — новый Платон, новый Сенека, ему не хватает лишь капельки честолюбия и нахальства, чтобы осознать собственную нетривиальность и, в то же время, абсолютную предсказуемость и плоскость.

Капелька самокопания и ненависти к самому себе, щепотка стыда, и он стал бы новым голосом поколения, объединяя поиски глубины наших далёких предков и ощущение самости современного человека. К счастью или к сожалению, он был таким, какой он есть — простачком, которого мог водить за нос каждый встречный.

— Эстебан, это всё очень увлекательно, но мне порядком наскучило. Я пойду, дел невпроворот.

— А письмо вы не откроете?

— Не сейчас, – сухо резюмировала я. Эстебан показательно надул губы и посмотрел поверх меня.

— Тогда ещё увидимся. Мужчина в плаще нас не просто так свёл. Значит, это не последняя встреча, – он развернулся и быстро зашагал в сторону кладбища, так, словно его кто-то силой потянул за невидимые ниточки, когда его «миссия» завершилась.

Уже не помня, о чём думала до этой сумасшедшей встречи, торопливо перешла дорогу и поймала первый попавшийся автобус, особенно не разбираясь, куда он следует. Городок небольшой — куда бы я ни попала, оттуда легко будет убраться на все четыре стороны. Полупустой салон, сонный водитель и пара зевак, даже не поднявших головы, когда я вошла внутрь. Обстановка явно здоровее, чем была несколько секунд назад.

— Мы на Молево, там конечная.

— Мне туда и нужно, спасибо.

— Кому ты врёшь. Никому по своей воле на Молево не нужно, – отчеканил водитель, пересчитывая точность монеток за проезд. Однако на Молево мне действительно было нужно, ведь именно в этом районе прошло моё детство.

Я села позади водителя и почувствовала лёгкий дискомфорт в ладони. Письмо, которое мне дал Эстебан, было зажато в кулак так сильно, что невольно деформировалось в один сплошной ком. Автобус тронулся. Я распрямила конверт и потянула за уголок. На плотной молочной бумаге каллиграфическим почерком было выведено целое послание.

Моя дорогая, Теона. Моё risveglio

Звук лязганья цепей кажется страшным только первые полчаса. Когда же этот звук длится уже неделю, к нему привыкаешь. Кажется, что, если и его не станет и окажись я в полной тишине – тотчас сойду с ума.

Где-то там далеко наверху кроны деревьев вальяжно гнуться в реверансах из-за нестихающего ветра. Не нужно и головы поднимать, чтобы увидеть, да и размахивать головой туда-сюда – непозволительная роскошь, когда заблудился и нет никаких надежд на то, что тебя найдут и спасут.

Внутренний голос твердит: «Это сон, это не может быть правдой», но защипав себя до синяков, я окончательно убедился: всё, что сейчас со мной происходит реально. Я почти не помню своё прошлое, совсем не помню, как очутился в этом мрачном лесу, но на уровне интуиции понимаю, что оказался здесь не просто так. Кандалы на ногах прямо намекают, что за пределами леса мне будет не менее опасно, чем густой чаще, где даже луч солнца старательно избегает столкновения с неизвестной угрозой, скрывающейся в глубине древесных массивов.

Этот звук. Отчётливый, умеренно громкий. Такой, чтобы ты понимал, что ты не один, что за тобой наблюдают. Я пытался наладить контакт: кричал, размахивал руками, даже громко рыдал – ничего. Только ветер и лязг.

Кажется, что самое страшное в лесу – дикие звери, но я никого так и не встретил. Ни птицы, ни букашки, ни червячка, медведя или оленя уж тем более. Только я и нечто в цепях, что следует за мной, куда бы я ни пошёл. Я присел отдохнуть – оно тоже сидит где-то рядом. Двинулся дальше – оно идёт за мой шаг в шаг.

Как зажмурю глаза, так кажется, будто дышит мне это неведомое нечто в спину, что вот-вот прикоснётся своей лапой к моей шее и переломит её, и я открываю глаза. Я чувствую, как холодное дыхание зверя оставляет рисунок изморозью на моём затылке. Моя дорога, спасение моё, дар, живой огонь, что испепелит зверя и освободит мой разум из ледяной клетки.

Я ждал твоего возвращения, точнее, знал, что ты вернёшься. Мы виделись с тобой однажды. С тех пор я «прилепился» к тебе: ходил за тобой день за днём, неделя за неделей. Я был с тобой, пока ты росла, когда тебе было плохо и когда от счастья ты не знала, куда себя деть.

Кто я? Ещё не время рассказать. Опасен ли? Не мне судить. Встретимся ли мы? Нам однозначно по судьбе, но я сомневаюсь. Чего хочу? Чтобы ты сама меня нашла. Со мной ты найдёшь то, за чем приехала. Взамен я ничего не попрошу .

Vattene ai lieti e fortunati amanti

e lor lusinga, a lor porgi conforto,

s’han qualche dlci noie e dolci pianti.

Meco, e ben ha di ciò Madonna il torto,

le lagrime son tali e i dolor tanti,

ch’al più misero e tristo invidia porto.

Навеки твой, Дауди.

На обороте конверта я нашла адрес, который знала просто прекрасно — адрес моего дома.

Глава 3: На стыке сновидений

“Я понимаю, что наступило утро, лишь по холоду, такому, знаешь, умеренному. Его выдержать можно, но дискомфорт от непроходящего озноба спутывает мысли. В одно и то же время вдруг утихает ветер и на траве проступает роса. Только успеваю росой лицо смочить, как всё начинается заново.

Пишу эти строки тебе лишь для того, чтобы, когда ты очутишься в этом лесу, быстрее поняла, что делать и как не умереть от жажды, а ещё пишу, чтобы не сойти с ума окончательно. Сегодня день отличается от предыдущих: вижу в двухстах метрах облако тумана, что делит лес на две части. В той, что без тумана, я всё знаю. Но что будет там, за границей неизведанного? Что если незримая угроза сидит именно там и только и ждёт, когда я отчаюсь и сделаю шаг?

К чёрту! К чёрту! Я никуда не пойду. Лес уже дал мне понять, что это какая-то игра, что меня давно бы убили, если бы захотели. Если это игра, значит и выиграть в неё можно, нужно только понять правила и найти лазейку. Я что-то упускаю. Что-то упускаю. Что-то упускаю. Или я сошёл с ума? А может это мои кандалы звенят? Но как им звенеть, когда я сижу? И где вся живность? А может помолиться? Или дерево обнять? А что, а идея! Может в дереве есть тайник какой и, если нужную ветку найти, он откроется?”

Водитель резко затормозил на кочке, и я открыла глаза. Это был не мой сон. Не мои мысли. Это даже мыслями не было, ведь мне только что вложили в голову вторую часть письма. Как? Почему? Голова резко заныла в области висков, и я поморщилась. Залезла в сумочку за обезболивающим и нашла что-то значительно лучше — длинноствольный кольт 44 калибра и маленький кожаный блокнот.

Голова болеть перестала сразу, да и сон как рукой сняло. Медленно осмотрелась по сторонам, но пассажиров рядом не было. Автобус же окончательно остановился, и водитель одним лишь взглядом в зеркало заднего вида показал, что с этим безумием, иначе и не скажешь, мне разбираться вне его кареты.

«Что за дерьмо?», – подумала я, выползая из автобуса. Ветер трепал блокнот, и с одной страницы каллиграфическим почерком на меня посмотрело безумие:

«Что за дерьмо?», – подумала ты? Это, дорогая, не дерьмо, это моя жизнь. Прости, что приходится прибегать к уловкам деревенской магии, но только так мы можем сейчас коммуницировать. Ты уже нашла мой скромный подарочек. В нём 6 патронов. Используй с умом. Лучше вообще не используй, но кто я такой, чтобы тебя судить — строчки на бумажке? Вот же авторитет, конечно. Боюсь-боюсь.

«Я будто бы в дурдоме», – сказала вслух и посмотрела в блокнот. На следующей странице меня уже ждал ответ.

«У меня силёнок не так много, как кажется. Давай без этих проверок чудес? Я – не волшебный дневничок секретиков, и дурдом, откровенно говоря, нас ждёт впереди. Но тебе же неймется, да? Задавай ещё один вопрос. Но только один! И перейдём к сути»

— Эстебан так о тебе рассказывал. Говорил, какой ты, ну прямо-таки, вельможа. А со мной как-то быстро перешёл от «Моё risveglio» до иронии да сортирных изречений.

— Дорогая, я бы и не прочь поиграть с тобой в призрака-кавалера, но у меня тут очень быстро сменилась погода. Если ты меня не найдёшь в ближайшие сутки, вероятность, что мы продолжим диалог, крайне низка.

— А мне это зачем?

— От снов хочешь избавиться? А от морока удушающего, из-за которого ты тут оказалась? Это ведь не твои воспоминания. Ты и сама уже догадалась.

Я не ответила. Активный диалог с блокнотом периодически выбрасывал в реальность, в которой это походило на острую форму шизофрении, нежели на загадочные обстоятельства, в которых я случайно оказалась замешана. Ветер снова растрепал страницы. Я не хотела смотреть. Хотела захлопнуть его, выбросить в овраг, возле которого проходила, и пойти домой. Но интерес и желание разобраться в сути происходящего взяло верх.

— Так вот. Я смог залезть на дерево, и тут у меня плохие новости. Лес не имеет начала и конца. А ещё небо. Оно тёмное. Не голубое и не затянутое тучами. Оно словно купол какой-то, но это не купол: нет отблесков. Просто чёрное небо, как ночью, только звёзд нет.

Мне кажется, в лязге я услышал мелодию, но не могу понять, откуда её знаю. Время течёт странно. Я его не чувствую, как и голод и жажду. Оно хочет, чтобы я сдался.

— Зверь? — мелкие противные мурашки поползли по шее вниз.

— Он самый. Мне кажется, я что-то упускаю.

— Я-то чем тебе помогу? Иди туда — не знаю куда?

— Когда ты была маленькая, ну, как маленькая, юная скорее, я во дворе у тебя кое-что оставил. Ты в ту ночь не спала — ждала одного паренька. Вы потом поехали на звёзды глядеть и всё такое. Найди чёрную коробочку. Сразу поймёшь, что это она — не ошибёшься.

— Ты что несёшь?

— Преимущественно радость, но сейчас скорее проблемы и разочарования…

— С каким пареньком? Да не было такого, — сердце бешено колотилось, живот стал горячим: моё тело всегда бурно реагировало на ложь.

— Как я мог забыть. Ты же забыла. Ой, какая красивая тавтология вышла! Ну, ничего, как меня найдёшь, всё вспомнишь. А сейчас я пойду. И так израсходовал на эту светскую беседу кучу сил.

— Эй! — так сильно затрясла блокнот, что запястья заныли, но больше ни строчки в нём не появилось, как и ответов. Лишь больше вопросов и нарастающей тревоги, которая стала фоновой мелодией этой поездки в родные края. Какой парень? Стала бы я кого-то ждать всю ночь? На меня не похоже. В лицо прилетел большой каштановый лист, что заставило отвлечься от мрака происходящего и сосредоточиться на мраке грядущем — пришло время вернуться домой.

***

Было ощущение, будто сердце сделало лишний удар и вот я снова держу руку на пульсе. Ноги подкашиваются, перед глазами пелена. Вена на виске ощутимо вздулась, и я инстинктивно потянулась её потереть. В этот момент дверь калитки отворилась и врезала мне по руке, которой я так удачно закрыла лицо.

— Какой дегенерат у двери застрял? — заорал отец и уставился на меня. – Дочка? Ты чего тут забыла? Чего не предупредила? И что за представления ты тут устраиваешь: притаилась как кошка, я бы тебя как пришиб бы! – он растерянно тараторил, пытаясь не терять лица, не замечая, как бегает взгляд и как краснеют щёки. В конце концов отец сжал меня в крепкие неловкие объятия и внимательно осмотрел лицо. Только когда убедился, что ссадин нет, взглядом дал понять, что мне не мешает начать что-то говорить.

— Сюрпри-и-и-из! — неловко протянула я и расплылась в самой фальшивой и кривой улыбке. Колени дрожали. Положила на них ладони и встала в стойку японский борцов сумо. Отец же не был из профайлеров и легко проглотил эту насквозь лживую эмоцию и мой скрюченный вид.

— Ох ты и выдумщица, дочка! Я правда ухожу сейчас, но вернусь через пару часиков. Возвращайся ближе к четырём, хорошо? Свидимся, пообщаемся.

Единственное что я смогла сделать — кивнуть. Отец так быстро ретировался, что я даже не посмотрела, в какую сторону он пошёл. Ждать его до четырёх времени не было, ведь мой фантастический принц, на страницах живущий, может откинуться раньше.

Как искусный вор я нашла слабое место в заборе, зацепилась за плоское основание и попыталась подтянуться вверх. Кое-как удалось забраться на верхотуру. Торжество собственной ловкости, ветер развивает волосы, глаза щурятся от сладкого победоносного лучика света и ошалевшие глаза новой жены отца, которые немножко уменьшили моё ликование.

— Ты, верно, Теона? Дочка Адана? — осторожно спросила миловидная светловолосая женщина через открытое окно.

— Сюрпри-из! — пропела я, широко улыбаясь. Подумалось, что, если с отцом это сработало, может сработает и с любым человеком.

— Детка, ты слазь потихоньку, и заходи, чаю попьём, – женщина говорила таким обволакивающим голосов, что ей впору было идти работать в службу поддержки душевнобольных. Я быстро спрыгнула и пригладила волосы, словно это помогло бы «смести» с меня следы безумия, которые виднелись издалека и невооружённым взглядом.

— Меня Эбби зовут, может Адан не говорил, – невысокая поджарая женщина за сорок большими голубыми глазами заботливо, по-доброму, смотрела так, словно я вошла в дверь, как человек, а не играла во взлом с проникновением в собственном доме, – Я очень тебе рада! Папа твой о тебе постоянно рассказывает: о детстве, о твоих успехах многочисленных. Я так и знала, что ты вот такая — весёленькая и красивая!

«Кто бы спорил: весёленькая — это точно», — подумала я и потупила взгляд. Было так совестно и стыдно, но также мысль о злоключениях Дауди никак не давала покоя. Нужно было что-то быстро придумать, но так, чтобы не напугать этого ангела во плоти. Однако времени на искусные речи не было, и я воспользовалась моим любимым инструментом — обезоруживающей правдой.

— Знаю, прозвучит странновато, но мне прямо сейчас нужна лопата. Мне очень срочно нужно раскопать одну коробочку, которую друг детства не нарочно забыл у нас и, если не получит её прямо сегодня, у него будут большие, даже огромные проблемы. А ещё он знает итальянский и носит тёплое пальто летом, – в горле пересохло и я напоследок закашлялась, будто собираюсь умереть прямо здесь и сейчас.

Эбби, не говоря ни слова, указала на маленький сарайчик возле крыльца и улыбнулась.

— Ты копай, а я поставлю нам чаёчек, — сказала она и удалилась. Я же поспешила со всех ног. Не хотелось узнавать наверняка, вызвала ли она бригаду санитаров или действительно пошла ставить чай.

Открыла блокнот и желудок свело. Будто жёлчная колика напомнила, что за питанием следует следить внимательнее, так резко и больно мне стало в моменте. Ладони стали мокрыми, ледяными. Там меня ждал ответ, на который я рассчитывала меньше всего:

«Мне удаось разгадат скрет. Будь я внимательне, остался бы с зубаи. В лязге зашифровано пслание абукой морзе. Эта твар говорит мне ити в туман. Всё это вемя эта мразь сморела, как я корчсь в попытках выжть и нати выход и вела меня в туман. В руках слаботь.

Я не пониаю, пишу ли я всё ещё понятно. Вижу, что начал пропускать буквы, но не поню, какие должны они быть. Стал говоить сам с собой уже давно, но теперь кажется, будто сам лес мне отвеает. Вот сказал я «я не поду в туман, собака», а тут ветка хрясь и слоалась где-то ряом. Эта мраз всё слышит и пониает. Эта мраз теряе терпение. Ничего я его тоже тер…»

Запись обрывалась. Он умер? Устал и просто не может пока продолжить? Я опоздала? Продолжать ли мне или можно спокойно жить дальше? Наверное, даже если это конец, найти коробку лишним не будет. И я, вооружившись лопатой, пошла на раскопки. Коробка лежала между елью и забором, там, где её годами не замечали. Золотыми буквами были нанесены разные, кажется, греческие слова, объединяющиеся в предложение.

Να είσαι καλύτερος από τον πατέρα σου

Однако греческого я не знала, но мурашки, стекающие по шее, подсказали, что в этой фразе кроется если не разгадка всего этого безумия, то точно подсказка.

— Нашла коробчёнку? — аккуратно и бережно спросила Эбби, словно я — маленькая фарфоровая чашечка, на которую даже прохладное дыхание действует губительно. Невеста папы стояла с двумя кружками чая. Аромат ромашки, корицы и кардамона резко ударил в ноздри. Чай точно заваривался с желанием хоть как-то успокоить меня. Одно радовало — санитаров на горизонте видно не было. Я выровнялась и сбила с рук пыль.

— Да, спасибо, она оказалась именно там, где мой друг её и оставил. Диковинная вещь, конечно. И ведь ни морозы, ни дождь её никак не повредили, – я передала коробку Эбби, которая, казалось, была совсем не удивлена столь экстравагантной находке.

— «Будь лучше своего отца».

— Постараюсь, конечно, но вы это к чему?

— Тут так написано. «Будь лучше своего отца». Сериал был про параллельные вселенные, и там парнишке мама эту фразу говорила. Вот я и запомнила. А коробочка действительно необычная. На головоломку похожа, — она попробовала надавить на рёбра куба, но, немного помешкав, вернула диковинку мне, — ты лучше сама попробуй. А то сломаю, и что ты своему другу будешь говорить. Ты попей чайку, пока ждёшь Адана, не стесняйся.

Меня переполняло чувство стыда и неловкости. Казалось, я вдруг уменьшилась до макового зёрнышка и, если быть честной, и этого было недостаточно. Хотелось расщепится на атомы. Тогда, будучи невидимой человеческому глазу, я бы смогла вздохнуть с облегчением. Но реальность так не щадила: на меня с неподдельной добротой смотрела чудесная женщина, имени которой я даже знать не знала все эти годы.

Эбби понимающе кивнула, мягко сжала моё плечо и шаркающими короткими шагами вошла в дом. Я не смогла ни поблагодарить за чай, ни за короткую лингвистическую экспертизу. Просто смотрела ей вслед, пока дверь не захлопнулась и не обдала меня волной поднявшейся пыли. Листы блокнота перемешались. В самом начале были записи, которые я раньше не видела. Судя по всему, они были одними из первых.

«Мама, мне снился такой странный сон… Будто ты и папа вдруг сильно-сильно разозлились и ушли из дома, а я остался совсем-совсем один. Мне было так страшно, мамочка, но я – взрослый и сильный мальчик, я взял себя в руки и крепко-крепко зажмурился. Ты говорила, что, когда очень страшно, можно зажмуриться и страшное уйдёт. Но почему-то ушла ты.

Я долго-долго плакал. Так сильно, что стала болеть голова, а глаза стали красными-красными. Мне было так плохо, мамочка, так горько, что тебя не было рядом. Потом, когда стемнело, пришёл папа, и он был покрыт какой-то красной жижей, похожей на варенье или кетчуп. Он зашёл в комнату и сказал, что ты больше не придёшь. А когда я спросил, в чём он испачкался, он вдруг так широко улыбнулся, будто хотел рассмеяться. Он сказал, что ни пальчика твоего в доме не будет, ни волоска.

А потом я проснулся. Как хорошо, что это был сон, мамочка. Вот же ты: твоя кудрявая головушка, белая кожа и глазки, такие же красные и немножко белые, как были у меня во сне. Как хорошо, что папочка не поступил так, как тот злой сно-папа и разрешил твоей головушке жить со мной в комнатке. Мне нравились твои ручки, которые обнимали меня перед сном, но их папа не принёс. Да и не важно, мамочка, главное – что мы вместе».

Я оперлась спиной об ель, чтобы удержать равновесие. Меня безбожно мутит, но не из-за описанного в блокноте-дневнике загадочного психопата, которому я собиралась помочь. Из-за ощущения, того самого, с чего началась моя история, желания, если понадобится, руками рыть тоннель в своих мыслях.

Вокруг меня снова всё затянуло туманом. В миг, словно кто-то потянул занавес, и он рухнул, пространство стало острым, режущим ноздри и кожу. Температура была идеально противной: недостаточно тёплой, чтобы расслабиться, и недостаточно холодной, чтобы озябнуть. Идеальный, абсолютный дискомфорт.

В глазах застыли непролитые слёзы и лихорадочный отблеск безумия, лоб покрылся испариной. Было так страшно, что даже слёзы застывали в страхе выйти из своего безопасного убежища. Ощущения в теле были не лучше: кожа словно уменьшилась на сантиметр. Кажется, что это немного, но на деле же вполне достаточно, чтобы ощутить себя в тесном мясном костюме, из которого хочется выбраться любыми, даже самыми кровавыми способами. Если бы кто-то дал мне в руки скальпель, я, не раздумывая, одним росчерком освободила бы своё костяное тело от этого скованного ада.

На этот раз двери я не найду. Даже пытаться не буду. В прошлый раз всё прошло, возможно, всё не смертельно и на этот раз? Потёрла глаза, да так интенсивно, что блики-молнии закружились перед лицом. Такое со мной второй раз, но, что в первый, что сейчас, я готова расцарапать себе глотку, вырвать сердце из груди лишь бы это закончилось.

Одна лишь загвоздка — не могу сделать ни единого резкого движения и даже дышу через раз. Делаю самый глубокий вдох, какой могу и задерживаю дыхания. Закрываю глаза. Сейчас я успокоюсь — и всё закончится. Прямо сейчас всё... Справа, где должен, вроде бы, располагаться забор, раздался громкий хруст. Я дёрнулась, изо рта вырвался громкий выдох с нехарактерным хрипом. Если бы я услышала такое в обычной ситуации, решила бы, что у меня лопнуло лёгкое. Хруст вдали сменился глухими шагами, которые явно приближались ко мне.

— Мы тут не одни. Тут девчонка.

Глава 4: В посмертии все средства хороши

— Мужик, эй, мужик, просыпайся.

— Да встаю я… Кажется, мне приснился кошмар про отца и мамку мою. А перед этим была какая-то муть про лес и кандалы…

— Дык не муть то была. Шо про родителей я не кумекаю, а вот в лесу ты реально заплутал. Потом, видать, наш туман нашёл и вот ты здеся. Тебя как звать-то вообще?

Дауди открыл глаза и осмотрелся. С десяток людей разных возрастов смотрели на него с интересом и ожиданием. Сам он отвечал ещё более недоумевающим взглядом, так как сомневался, реально ли происходящее или лишь продолжение долгого сна. Не страх, не паника волновали его, а вдруг возникшее чувство тоски. Сон или явь произошедшее с мамой? Реален ли он сам?

Туман. Густой, колючий и плотный укрыл собой бескрайные просторы тайного места. Не было видно ни привычной тьмы, ни деревьев, только он и десяток людей, растерянно потупивших взгляды, словно в их ногах было что-то такое интересное, что волей-неволей и самому хочется туда заглянуть. Первое, что его удивило после пробуждения, — тишина. Никаких звенящих кандалов или завываний ветра. Только человеческое дыхание и стук сердец, сливающийся в одну по-своему красивую симфонию.