Тайна Паганини

Тут мамуля не выдержала и выключила телевизор.

Единственная хорошая новость заключалась в том, что той, первой жене, тоже ничего не обломилось, поскольку сын Юрия уже достиг совершеннолетия.

Мамуля недолго переживала и быстренько снова вышла замуж, у нее уже был кое-кто на примете.

Но это уже совсем другая история, потому что мне пора было выходить.

Нотариальную контору я нашла без труда, но чуть опоздала. Всего-то минут на десять, но женщина в приемной нотариуса посмотрела на меня с таким холодным презрением, что я сразу поняла, что именно с ней мы говорили по телефону.

Она забрала мой паспорт и велела ждать, Михаил Михайлович вызовет…

Я пожала плечами и села в сторонке. В приемной были люди – старушка с дочкой, по которой видно было, что лет через пятнадцать она станет точно такой же старушкой, крупный мужчина делового вида – этот, скорей всего, за доверенностью. На противоположной стороне сидели две девицы. То есть девицей можно было назвать только одну, по ней понятно было, что она молодая, вторая же была гладкая, высокая – как говорят, видная из себя.

И всего у нее было много: волосы пышные, прокрашенные дорого, аж в три оттенка (примерно знаю, сколько такое стоит, у меня на это ни денег, ни времени нету), черты лица крупные, макияжа на этом лице многовато, но зато все ярко и броско. Помада малиновая, маникюр того же цвета, и парфюм такой резкий, что у меня защипало в носу, хоть я и была на другой стороне комнаты.

Вторая была помоложе, похудее и малость побледнее, но все равно они были похожи – значит, сестры.

Одеты обе были… не то чтобы шикарно, скорее вызывающе. На меня они посмотрели с одинаковой брезгливостью, затем девица помоложе наклонилась и что-то громко зашептала сестре. Я уловила два слова: отстой и убожество.

Я опустила глаза и глубоко вдохнула сильно ароматизированный воздух. Захотелось чихнуть, но я удержалась.

Девицы шептались, одна хихикала, вторая, то есть первая, что-то грозно ей выговаривала.

Маловероятно, что они просто обсуждают постороннюю, – такое поведение свойственно исключительно школьницам, а эти двое школу давно окончили.

Значит, они меня знают. Вот интересно, а я понятия не имею, кто они такие. Но если принять во внимание, что мы находимся в нотариальной конторе, то… Знаю, это дочери моего отца!

Ну да, говорила уже, что родители развелись, когда мне было пять лет, а через некоторое время отец женился и у него родился ребенок. Так, мне сейчас тридцать два, минус пять, точнее, шесть лет, – значит, этой, из себя видной, двадцать шесть.

А кажется старше…

Тут я сообразила, что не время сейчас злопыхать, а лучше как-то наладить отношения с этими двумя.

Сестрички, значит. Единокровные. То есть мы все трое – внучки дедушки Ивана Федоровича, наследство он оставил нам.

И только я собралась было подойти к ним и представиться, как из динамика послышался голос:

– Карповы, можете войти!

Я не ошиблась, девицы вскочили и бросились в кабинет, причем старшая возле двери оттерла меня плечом и проскочила вслед за сестрой, та шустро успела первой.

Нотариус был мужчина за пятьдесят, совершенно лысый, но с бородой. Он окинул нас внимательным взглядом, пригласил садиться, затем надел очки и прочитал завещание.

Дед, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещал все свое движимое и недвижимое имущество троим своим внучкам: Светлане, Анне и Марии Карповым.

Далее шли подробности.

Трехкомнатная квартира на канале Грибоедова со всей мебелью и картинами завещалась Анне.

«Золотой треугольник! – мелькнула у меня в голове мысль. – Сколько же стоит эта квартира?»

Загородный дом в поселке Мухино с участком двадцать соток завещался Марии.

«Мухино! Это же самое престижное место на Карельском перешейке! Там участки буквально золотые!»

И наконец, квартира в Кравцовом переулке площадью семьдесят два квадратных метра завещалась Карповой Светлане Анатольевне, то есть мне.

Квартира? Мне?

Эти двое выглядели недовольными, лица у них вытянулись. Ну ничего себе, а чего они ожидали?

Нотариус зачитал еще что-то, потом спросил, все ли понятно и есть ли вопросы.

– А Кравцов переулок – это где? – спросила я.

– Это возле Сенной площади, – ответил нотариус, – Петербург Достоевского…

И улыбнулся чуть виновато.

– Дыра, в общем! – сказала сестрица Анна.

– Убожество! – согласилась сестрица Мария.

И они обе рассмеялись.

Я решила не обращать внимания. В конце концов, в данный момент у меня вообще нет никакой жилплощади, меня собственная мать из квартиры попросила, так что какое ни есть, а все же жилье. Мое, между прочим, собственное.

Мы подписали еще бумаги, заплатили какие-то деньги, и две сестрицы ушли, тихо переругиваясь. А мне нотариус дал заклеенный помятый конверт, в котором чувствовалось что-то тяжелое. Еще сказал, что ключи от квартиры я могу получить от управдома, он ему позвонит, если я поеду туда прямо сейчас.

Я решила не откладывать и согласилась, все равно отгул на работе взяла.

Снова я ехала в метро и думала о своей жизни. Казалось бы, люди разводятся, снова женятся, заводят еще детей, а потом как-то все это совмещают.

Вот со мной в школе училась Ленка Сударушкина, так она каждое лето ездила к отцу в другой город, куда-то за Урал. И рассказывала, что есть у нее там брат и сестра. И она с ними дружит, постоянно переписывается и перезванивается, а на зимние каникулы они приезжали в Питер, и Ленка носилась с ними по городу как угорелая. И ее мать с новым мужем не имели ничего против.

А у меня получилось, что сестер своих по отцу я сегодня увидела впервые. Ну, другое дело, что они мне не понравились, да и я им тоже, но все-таки это как-то неправильно.

Дело в том, что когда мне было двенадцать лет, отец исчез. Как это ни странно звучит. Просто исчез: будто бы шел с работы, а до дома не дошел, пропал по дороге.

Как я уже говорила, с отцом ни я, ни мамуля не общались, поэтому узнали мы о его исчезновении только через месяц, когда не пришли очередные алименты. Хоть и были они небольшие, но все же деньги. Мамуля к тому времени жутко зла была на отца, потому что алименты не только не увеличивались с годами, но даже существенно уменьшились.

Потому что буквально за полгода до своего таинственного исчезновения отец развелся со своей второй женой, и та тут же подала на алименты. Сами понимаете, деньги теперь полагалось делить на троих, а не на одного ребенка.

Снова слышала я от мамули ненормативную лексику, но она быстро успокоилась, потому что у нее был уже муж.

Этого я помню, здоровый такой мужик, крупный, плечистый, голос громкий, как пароходная сирена, рукой махнет – и обязательно что-нибудь уронит, разобьет или сломает, мать вечно на него шикала. Работал он инженером в какой-то организации – не то мосты проектировал, не то промышленные здания.

Ко мне никак не относился – кажется, он меня просто не замечал, как мелкую букашку. Звали его Олег. Деньги какие-то в дом он приносил, но, по выражению мамули в телефонной беседе с подружкой, был серый как валенок.

Не затащить его было ни в театр, ни, боже упаси, в музей, по телевизору он смотрел исключительно футбол, музыку вообще никогда не слушал. Выходные предпочитал проводить на природе. Причем ладно бы приглашали на дачу на шашлыки, куда можно приехать в относительно приличной одежде, поболтать за бокалом вина, поесть шашлыков и ехать домой.

Так нет же, этот дикарь, как мамуля называла его по телефону, либо на рыбалку едет в такую глушь, что там только комаров и мошек кормить, либо по лесам зашаривает с пяти утра до позднего вечера. Пару раз она с ним съездила, на всю жизнь зареклась. И муж ее не спорил, с удовольствием ездил в мужской компании. А там, сами понимаете, свои развлечения. После рыбалки нужно выпить.

Скажу честно, сильно пьяным я его никогда не видела. Здоровый был мужик, как я уже сказала, крупный, такого спиртное не возьмет, хоть бочками пей.

Но мамуля была недовольна и все время его пилила, зачем ей, дескать, такой муж, которого вечно в выходные дома нету. И как-то раз я пришла домой и застала ее собирающей чемодан.

Оказалось, все не так страшно, просто Олег уезжает в командировку. Далеко и надолго. Как я уже говорила, он был инженером-строителем, и где-то в Восточной Сибири задумали строительство большого завода по проекту их фирмы.

Он уехал и вернулся через четыре месяца с новостями. Завод успешно строился, и ему предложили руководящую должность. Причем нужно было полностью переехать туда.

Пока рабочие и персонал жили во временных домиках, потом непременно построят большие дома, где будут квартиры со всеми удобствами.

В общем, его было не узнать. Кажется, он стал еще выше ростом, крупнее, голос еще громче, он тут же разбил половину нового сервиза и только смеялся.

Мамуля встретила его предложение в штыки, то есть сначала она спросила: что он это, серьезно? Бросить комфортабельную квартиру в большом городе и переехать в эту тьмутаракань, где нет даже элементарных удобств?

Олег сказал, что ему тесно здесь, в этой квартире, да и вообще в городе он чувствует себя как в клетке, что там, в тайге, ему лучше дышится, что там простор и много неба…

Я слушала их разговор из своей комнаты и даже удивилась, никак от него не ожидала такого…

Тут мамуля вспомнила про меня и спросила, как она может бросить дочь пятнадцати лет одну? На это Олег ответил, что сейчас лето, можно устроить меня в лагерь отдыха от его фирмы, ему без проблем дадут путевку. Или же можно взять меня с собой, а она, мамуля, пока оформит отпуск. И он там будет посвободнее, он покажет ей, какая красивая тайга, и горы, и сопки, и реки…

Я оживилась в предвкушении дальней поездки, но тут мамуля вспомнила про комаров и решительно сказала «нет». И все, больше это не обсуждается.

Олег ответил, что тогда – все. Больше не о чем разговаривать. И ушел, забрав остальные вещи.

Потом, в разговоре с подружкой, мамуля говорила, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет, что насчет руководящей должности Олег если не врет, то выдает желаемое за действительное и что он там, в дикой глуши, просто сопьется.

Да… вот как раз недавно читала в новостях про тот завод. И про директора этого завода Олега Разуваева. Он тогда пошел в гору, очень много работал, в наш город больше не ездил, только в Москву иногда наведывался по делам.

Мамуля тогда запретила даже упоминать при ней его имя, сказала, что он просто сбежал. Потом, узнав про его успехи, во всем обвиняла меня – дескать, из-за меня она не поехала с ним.

Я не спорила, давно уже поняла, что спорить с мамулей – себе дороже обойдется.

Сейчас я очнулась от мыслей и осознала себя в чужой квартире, точнее не в квартире, а в подвале, где из дверей вылезают решетки, а шкафы сдвигаются сами собой.

Я испуганно попятилась.

Итак, как я уже сказала, шкаф отъехал, как дверь купе в поезде, и остановился.

За ним был темный проем.

Я растерянно смотрела в таинственную темноту, не зная, что делать. Мне было и любопытно, и страшновато – что за неожиданности караулят меня там…

А дед-то был далеко не прост!

А с чего я вообще думала, что дед простой? Да если честно, то я вообще о нем не думала, не знала, чем он занимается, кем был по специальности, где жил…

Да, судя по наследству, покойный дедушка был человеком далеко не бедным. Сами посудите: квартира в «Золотом треугольнике», дом в Мухине…

Но это все досталось не мне. А мне – вот эта дворницкая. Как говорится, на тебе, боже, что нам негоже.

Ну еще бы, те две внучки небось дедушку по праздникам навещали, по телефону звонили, о здоровье справлялись… держали, в общем, руку на пульсе.

Я тут же устыдилась своих мыслей. В конце концов, если мамуля с отцом не поддерживала никаких отношений, то я бы и сама могла… Хотя тогда не могла, была слишком мала.

А вот потом, когда отец исчез… Конечно, можно было как-то выяснить про деда. Но я никогда не интересовалась родственниками с той стороны. А зря.

Сейчас у меня возникла даже мысль закрыть эту тайную дверь и все, что за ней скрывается.

И в это время мимо меня проскользнул кот. Стремительно промелькнул у меня под ногами – и растворился в темноте…

– Пантик! – крикнула я вслед коту. – Пантюша! Куда ты? Вернись немедленно!

Но кот никак не отреагировал на мой призыв.

Если раньше я была в сомнениях, мне было страшно заходить в тайник, то теперь ничего не оставалось – ведь не могла я оставить кота в тайнике! Нужно было его вызволить…

Я шагнула в темноту, боязливо застыла на пороге и снова негромко позвала кота:

– Пантик! Ну имей совесть, вернись!

Никакого ответа не последовало.

Я сделала еще шаг вперед, вгляделась…

При слабом свете, проникавшем из кухни, с трудом можно было различить смутные очертания мебели, но увидеть кота было, конечно, невозможно.

Я вертела головой и тут заметила светлое пятно на стене рядом с входом. Что-то подсказало мне, что это может быть электрический выключатель. Я протянула к нему руку, нажала на кнопку – и комнату залил яркий свет.

Я удивленно ахнула.

Комната, в которой я сейчас оказалась, разительно отличалась от дворницкой.

Она была гораздо просторнее, освещала ее старинная бронзовая люстра на шесть рожков, а мебель здесь была такая, какую можно увидеть разве что в музее, – несколько стульев с изящно выгнутыми золочеными ножками, низкий столик с инкрустированной перламутром столешницей, диванчик, обитый золотистым шелком, узкий шкафчик красного дерева с застекленными дверцами, внутри которого на черной бархатной подстилке лежала скрипка…

Надо же – скрипка!

Я в скрипках и прочих музыкальных инструментах совершенно не разбираюсь, но что-то подсказало мне, что скрипка эта очень хорошая, старинная.

Об этом говорили ее изящная форма, мягко отсвечивающий блеск деки…

В общем, я увидела очень много интересного. Но вот кота я не увидела…

Я снова позвала его:

– Пантик, Пантик! Где ты, хвостатый паршивец? Куда ты спрятался?

Он по-прежнему не отзывался.

Я обошла комнату, заглядывая во все углы.

Кота не было.

Но в дальнем конце комнаты я увидела полуоткрытую дверь…

Эта дверь буквально приглашала, звала меня. И, судя по всему, не только меня.

Ну ясно, этот паршивец явно забрался туда!

Я открыла эту дверь, шагнула внутрь, нашла выключатель и включила свет.

И снова все вокруг меня переменилось.