Жар двух корон

— И толку с тех правил, — басил Дарий. — Затмение не ждёт, брат. Не замкнём — сгорим оба. А следом наши земли перервут друг другу глотки: удерживать их вместе будет уже нечем.

— Спасибо, до конца затмения я считать умею.

— Тогда подумай ещё раз: что делать, если она пустая?

За дверью запнулись, но мне хватило ухнуть в эту заминку целиком. Пустая — вот, значит, как это у них зовётся между собой.

— Если она не та… — Каэлан договорил не сразу. — Мы потеряли на неё вечер, метку и половину надежды. Её можно вернуть. Или…

— Или ничего, — отрубил Дарий. — Она отозвалась дважды, при всём дворе. Такого не бывало ни у кого. Пустая она — пустые мы, а не она.

— Как трогательно ты за неё вступаешься.

— Я защищаю наши шеи. Она — всё, что стоит между нами и погребальным костром. И я это не выброшу оттого, что тебе одной ночи не хватило.

Я стояла и собирала это по кусочку, и от каждого мутило сильней. В какой-то момент рассуждения я себя по-настоящему возненавидела. Внутри пробудилось торжество. Всё, что отделяет их от костра, — это я. За меня цепляются два короля, потому что без меня им конец.

Молодец, вейра. Тебя только что назвали пустой посудиной, а ты и рада, глянь-ка, оказывается, ты в цене.

Ашмара милостивая, да что ж со мной не так?

— Занятно, правда? — послышался за спиной тихий голос, и я резко отпрянула.

Рядом стоял Азгар, и я даже не заметила, как он подошёл. Его бронзовые глаза разглядывали меня без выражения.

— Подслушивать нехорошо, вейра, — протянул он. — Хотя тебе можно. Тебя это касается больше, чем их.

Я шагнула прочь, но он поймал моё лицо и провёл одним пальцем по челюсти. Развернул к окну. Кожа у него была прохладная, и от этого прикосновения захотелось умыться.

— Они думают, ты пустая. — Он чуть склонил голову. — Дракон всегда решит, что дело в теле, поскольку это единственное, во что он верит. — Уголок рта у него дрогнул. — Камень смолчал не оттого, что ты пуста, вейра. Но им лучше не знать, а то наделают глупостей. Но ты… — Палец надавил чуть сильнее. — Ты пока побудь красивым недоразумением. У тебя славно выходит.

Меня потряхивало, и я вжала ногти в ладонь, чтоб не было заметно. Но язык эти твари у меня пока не отняли.

— А вы, стало быть, знаете. — Вырываться из-под его пальца я не стала. — Так поделитесь. Или древние ящеры только и горазды, что пугать да намекать?

В бронзе мелькнуло любопытство, и моя дерзость его позабавила.

— О, а девушка породистая. — Азгар отпустил моё лицо и отступил, и я наконец вдохнула. — Это и вправду сразу видно. — Он неспешно оглядел меня целиком. — Мы ещё поговорим, позже, когда ты будешь готова слушать, а не огрызаться.

И ушёл так же беззвучно, как пришёл, оставив меня трясущейся и с одной паскудной, непрошеной мыслью: он единственный, кто сказал мне, что я не пустая. И за это я ему почти благодарна. Тьма разбери, как низко можно пасть за одно утро.

Я досчитала до десяти, согнала с лица всё лишнее и вошла в зал, будто ничего не слышала и вся моя забота: не подавиться в обществе двух чудовищ.

Утро им шло. Каэлан был сплошь серебро и лень. Забросив ногу на ногу, он катал в пальцах виноградину. Дарий сидел чёрной глыбой, словно кусок остывшей лавы усадили на стул и велели вести себя прилично.

Я опустилась напротив, и плечо снова заныло под платьем, напоминая о своём. Думать о том, чьи это зубы, не выходило при всём старании. Каэлан заметил, как я поправила ворот, и в серых глазах зажглось такое ленивое довольство, что впору было запустить в него той самой виноградиной.

— Хорошо спалось, птичка? — мурлыкнул он.

— Как в клетке, — потянулась я за хлебом. — Просторной и тёплой, с двумя павлинами вместо сторожей.

— Павлины. — Каэлан на мгновение задумался, и в его глазах вспыхнули озорные огоньки. — Дарий, нас произвели в павлины.

— Павлин тут один, — не отрывался от поедания мяса багряный дракон. — Я — ворон.

Есть не получалось. У меня стоял поперёк горла подслушанный разговор, и хлеб крошился в пальцах без всякого проку.

Дарий коротко поднял голову и посмотрел на моё лицо. На то, что у меня, надо думать, побледнело.

— Ешь, красавица. — Он придвинул блюдо толчком, будто злился, что вообще это делает. — Отощала. Сыну в тебе расти, а не на чем.

Тут бы мне и вспыхнуть, потому что я им — утроба под наследника, но бросил он это уже в сторону, и на его скуле дёрнулась мышца, будто он сам себя за эту заботу презирал. И я запуталась.

Может, почудилось. Мало ли что мерещится днём при свете.

К концу завтрака на серебряном подносе принесли письмо. Я сразу узнала печать: облупленная цапля Асторнов на выцветшем гербе. Дядя Госмер и тётя Брисса отыскались быстро. Меня и продать-то толком не успели, а они уже строчили.

Я сломала воск и начала читать: «Драгоценная наша Ясна, возносим хвалу Ашмаре за то, как высоко ты поднялась. Двор, короли, честь, о какой в нашем положении и мечтать не смели. Помни, дитя, что ты носишь имя Асторнов, титул не велит забываться даже в чужой постели…»

Во мне тлел стыд за то, что всю жизнь берегла гордость ради этакого вот письма.

«А коли судьба так к тебе щедра, сама Ашмара велит делиться с теми, кто дал тебе кровь и имя. Кум Мертис поиздержался, кузину Лейну пора пристроить. При таком дворе ей всяко сыщется место. Пришли что сможешь, да замолви слово. Мы всегда знали, что ты нас не оставишь. Кровь не водица».

Титул не велит забываться. А меня сбыли за дядины карточные долги, и он, видишь ли, поиздержался снова, а я, стало быть, обязана делиться.

Помни, кто ты, Ясна.

А кто я? Залог, который ловко пристроили и теперь примериваются доить второй раз.

Всю жизнь я думала, что гордость во мне от них. Что титул и имя не дают мне сделаться вещью, обеднеть не стыдно, стыдно быть чернью. А они своей же рукой снова мной торговали, точь-в-точь как Азгар полчаса назад, только тот хоть смотрел на меня как на редкость, а эти — как на кошель.

Ради кого, спрашивается, я не гнулась все эти годы?

Я подняла глаза от письма. Каэлан следил за мной поверх виноградины, Дарий — из-под бровей, и оба, святые василиски, глядели внимательнее, чем вся моя родня за восемнадцать лет.

Вот тогда мне впервые и явилась мысль, от которой стало совсем скверно: а ну как дом мой не там, откуда шлют такое.

Каэлан, разумеется, выбрал этот самый миг для дела.

— Отложи семейную переписку, птичка. — Он двумя пальцами вынул листок у меня из рук, не читая, и бросил на поднос, словно тот пачкал ему кожу. За это я почти его простила. — Есть вопрос поинтереснее твоего дяди: что нам с тобой делать?

— Как мило, что вы советуетесь, — ехидно улыбнулась я.

Дарий стрельнул в брата глазами: мол, сболтнул лишнее. Я сделала вид, что не заметила.

— Всё просто. — Каэлан снова перекинул ногу на ногу. — Раз с одного… захода камень не проснулся, значит, тебя надо узнать получше. Тебе — нас. Сделаем это по очереди. Спешить некуда, цикл только начался.

Спешить как раз есть куда. Затмение не ждёт, это я тоже подслушала. Но вслух он о том не обмолвился, и до меня дошло: мне не должны показывать, что они боятся. Слабости при двух дворах не покажешь. Передо мной — тем более.

— По очереди. — Я отодвинула тарелку. — То есть меня расписали по сменам. День — ты, день — он. Как лавку, где два хозяина не поделили прилавок.

Каэлан довольно рассмеялся. Дарий же, кажется, ещё больше помрачнел.

— Прилавок мы как раз поделить и не можем, — буркнул он. — Уже на том встали, кому первому.

— Я предлагал жребий. — Каэлан развёл руками с показным терпением. — А мне предложили отправиться в одно интересное место.

— Я предлагал, чтобы первым был я. — Дарий даже жевать не перестал. — Раз уж кое-кто двадцать три года назад свёл у меня Голую Пядь интригой, кое-кто может и подвинуться.

— Голая Пядь. — Серебряный дракон прикрыл глаза с блаженным страданием. — Дарий, радость моя, ты правда потащишь этот булыжник в постель? Двадцать три года спустя? Он вереском зарос.

— Он мой.

— Это бесплодный клок земли, из-за которого мы оба выходим болванами.

И вот сидела я, доедая нелюбимый завтрак, и смотрела, как два дракона, что вчера вдвоём довели меня до того, о чём и вспоминать при свете не хотелось, всерьёз грызутся, кому я достанусь первой и из-за клочка вереска.

И снова, злее прежнего, вспыхнуло торжество. Они не могут меня поделить, стало быть, я чего-то стою, есть во мне то, чего нет ни у одной красотки с их пиров. Я нужна обоим и позарез.

Соберись, дура. Одна жерёбая кобыла на весь косяк, вот чем ты им дорога. За такое цепляются, но любить не думают.

И всё-таки отравленная власть, купленная такой ценой, впервые за всё это время была хоть немножко моей. И я, чешуя и пепел, за неё ухватилась.

Договорились так: первым — Дарий. Каэлан уступил с лицом, будто делал одолжение мирозданию. Его земля, его правила — и всё это уже через день.

Меня, само собой, никто не спросил, тянет ли на свидание. Я и не напрашивалась. Обсуждать расписание, по которому два дракона станут меня по очереди узнавать получше, — увольте.

Однако я поймала себя на том, что жду этого с каким-то непрошенным нетерпением.

Глава 6

Ясна

Свидание, сказали они. Я и размечталась, дура: сад, вино, может, кто-нибудь прочтёт мне стихи, как порядочной вейре, а не заложенной за отцовы долги вещи. Ашмара милостивая, наивная же я была.

Меня привезли на бойню.

Ехали долго, час, если не больше. Сумеречный двор остался за спиной, а с ним и то зыбкое спокойствие, к которому я почти привыкла: земля, где ни один из них не хозяин, где меня делят, но хотя бы пополам. Дорога поползла вверх, к чёрным горам, воздух начал густеть и теплеть, будто мы въезжали в чью-то натопленную комнату. Камень под колёсами почернел и заблестел. Небо порыжело. Умом я бы не объяснила, а кожей чуяла: кончилось ничьё. Началось его.

Багряный предел, земля Дария. Во мне нарастала тревога, а внутри жадность, врать себе не стану.

Внизу показалась круглая чёрная дыра в кольце ревущих трибун, называемая ямой. Никаких лент и дамских платочков. Гладиаторская дыра, где убивают, и толпа набилась именно за этим.

— Свидание, значит, — процедила я.

Стражник, что вёл меня к местам, только мотнул головой в сторону скамей. За разговоры со мной ему не платили.

Усадили на виду. Багряные и серые лорды вновь разделились и сидели, косясь друг на друга, а Каэлана среди них не было. Не сразу я поняла, что мои глаза скользят по рядам в поисках серебряного дракона.

Нашла кого искать, вейра.

Он бы сюда и носа не сунул. Кровь и рёв не по его части, свои игры он ведёт тоньше, за закрытыми дверями.

А потом на песок вышел Дарий, и про серебряную сторону я забыла.

Он был без рубахи, и я увидела, сколько на нём шрамов. Здоровый, весь в старой битой коже, а по песку шёл легко и лениво, будто выполз зевнуть, а не убивать. Против него выпустили мужика не мельче, плечистого чужака с клинком не для потехи.

— Короли, значит, тешатся, — буркнули где-то за спиной, зло и вполголоса. — А межа стоит нетоплена, лорды ропщут. Доиграются.

Оборачиваться я не стала. Но слова запомнила.

Дрались всерьёз. На первом же размене по рёбрам Дария скользнула красная полоса, толпа взвыла, а я вцепилась в скамью так, что заныли костяшки. Болела за него, святые василиски, за ящера, который меня купил.

Он играл с соперником, подпуская близко, а потом бил. И делал всё так быстро, что у меня горело внизу живота. Толпа ревела, и я поймала себя на том, что тоже кричу. В венах клокотал азарт, и это, чешуя и пепел, было волнительно и страшно.

Ну вот и приехали.

Кончилось всё быстро. Дарий поймал чужой клинок голой рукой, отчего брызнула его собственная кровь. Рванул лезвие на себя и вбил бойцу локоть в висок, тот сложился и больше не встал. Яма взвыла одним горлом. Дарий выпрямился, красный до локтя, и через всю ревущую трибуну нашёл взглядом меня. Глаза налились багровым, зрачок вытянулся в щель. Смотрел так, словно уже знал, чем кончится вечер, и просто пережидал, пока я попадусь.

И я отвела глаза первой. От самого приезда сюда я не опускала их ни перед кем, а тут опустила, и себе этого не простила.

И тут рядом оказался Азгар, когда я ещё не отдышалась. Не слышала, как он подошёл. Просто возник из ниоткуда, такой древний и спокойный, с этими странными глазами.

— Делить истинную до добра не доводит, — протянул он, глядя на окровавленный песок. — Я на своём веку навидался, вейра. Братья и не из-за такого рвали друг друга в клочья.

Он холодно улыбнулся, у статуй и то теплее, и растворился в багряной толпе. А слова остались. Древняя гадина. Знал, куда их мне положить.

Дарий нашёл меня сам. Ещё не остывший, красный от чужой и своей крови, от него шёл жар, как из той же ямы. Взял меня за локоть и повёл.

— Куда мы?.. — пискнула я.

— Ко мне.

— У нас же...

— Красавица. — Он даже шага не сбавил. — Помолчи.

Через несколько минут мы вошли в комнату, где бойцы ждут своей очереди в яму. Там был голый камень, лавки и витал тяжёлый дух масла и пота. Сейчас пусто, все либо на песке, либо на трибунах, глазеют. Он завёл меня туда и прикрыл дверь ногой.

Развернул меня к себе. Я успела открыть рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, язык-то пока ещё мой, и больше ничего не успела. Он взялся за ворот и рванул, да так, что ткань пошла с треском, платье поехало с плеча, и его горячая и шершавая ладонь легла мне на грудь, ещё в ссадинах после ямы.

— Дарий, подожди!

— Каэлану так говори. — Губы уже шли вниз по шее, кусали кожу. — Меня останавливать не смей.

— Я не готова!

— По-моему, вполне.

И рука его была уже под юбкой. Прошла по бедру вверх, по внутренней стороне, и скользнула на влажное. На тонкую ткань, которая давно позорно промокла насквозь, и теперь он это знал. Пальцы медленно двинулись по ней, и слова у меня кончились, все до единого.

Подхватив меня, Дарий усадил на стол. Развёл мне колени и встал между. И вот тут мне стало по-настоящему страшно за саму себя.

Потому что хмеля не было. Ни серебряной дымки в голове, ни дурмана, ничего, на что можно свалить. Только его руки, жар, и вейра, которая текла, дрожала и тянулась навстречу. Никаких чар. Хотела его сама.

Пальцы его скользнули под ткань, наконец, и я вцепилась ему в запястье, вместо того чтобы оттолкнуть, сама не понимая зачем. Он замер. Посмотрел на меня. Вблизи его багровые глаза казались ещё более устрашающими и манящими, дыхание стало тяжёлым, и Дарий не двинулся дальше, ждал, пока я решусь сама. Вот ведь гад.

Хотелось свести колени. Он не давал, стоял между ними, широкий и твёрдый, будто из того же чёрного камня, что и его горы, и свести их было некуда. Рот у меня приоткрылся, дышала я через раз.

— Ты хочешь, чтобы я тебя взял? — спросил он, чуть наклонив голову.

Хороший вопрос: неужели я желаю, чтоб сделали со мной всё, что он захочет? А в головушке моей уже всё мутилось, и тело рвалось к нему.

Он двинул пальцами глубже. И у меня вылетело, мимо всякого стыда:

— Безумно!

Пепел и кровь, это не я сказала, это кто-то чужой моим голосом. Я вспыхнула до ушей. А Дарий усмехнулся мне в шею, довольный собой. Низко зарычал, я этот рык почувствовала кожей. И после жадно впился в шею губами.

— Не здесь. — Меня ещё хватило хоть на какие-то слова. — Прошу. Это... это мой первый раз.

— Тем слаще, — выдохнул он, облизывая мою кожу.

Вот и весь разговор. Наговорил на целую свадьбу.

Он поймал мою руку и прижал к себе, ниже пояса. Под тканью он был уже твёрдый, и когда до меня дошло, какого он размера, всё поплыло заново.

— Чувствуешь? — глухо спросил Дарий.

Чувствовала. Ашмара, ещё как. И в дурной, стыдной голове вспыхнуло сразу: член. Просто слово, а меня от него передёрнуло. Девки при особняке хихикали, что чем больше, тем лучше. Так то больше. А это громадина, и в первый раз, говорят, больно до слёз. От этого делалось страшно и любопытно разом, а ещё и стыдно. Но вслух эту срамоту я, само собой, не выпустила.

Пальцы его ласкали где надо, и он целовал меня жадно и зло, отбирая воздух, без всякой нежности. Движения пошли резче, нетерпеливее, он уже не играл. И меня несло всё выше, к самому пределу, туда, откуда не возвращаются в приличном виде. И на этом краю, неведомо как, вырвалось последнее трезвое, что во мне ещё оставалось:

— Дарий, так камень не зажжётся!

И он с усилием остановился, будто осаживал сорвавшуюся с горы лавину. Отнял руку и, отстранившись, оглядел меня, растрёпанную, мокрую, на этом столе, с задранной юбкой и разорванным на плече платьем. Ничем не помог.

А во мне всё горело и требовало, и никуда не делось от того, что он убрал пальцы. Я свела наконец колени, зажала себя ладонями и зажмурилась. Не помогало, только злило. Пришлось просто сидеть так минуту, пережидая этот жар, который он поднял и бросил. Хотелось довести самой. Но это стыдно и нельзя. Раньше бы такое и в голову не пришло, а вот сижу, хочу и терплю.

А Дарий стоял и смотрел, как я корчусь оттого, что он бросил на полдороги. Любовался он или злорадствовал, по каменному лицу не разберёшь, и лезть к нему в голову я не бралась. Сама захотела.

Вот и терпи теперь.

— И ты со мной то же делаешь. — Голос у него сел, сорвавшись на хрип.

Открыла было рот. Что я-то ему делаю? И осеклась на полуслове. По нему и правда было видно: держится на одной злости, налит до предела, и стоит ему это не меньше, чем мне. Утешение так себе.

Он отошёл к стене и упёрся в неё лбом, переводя дыхание.

— Долго ждать я не смогу, красавица, — пробасил Дарий. — Так и знай.

Потом обернулся, и я увидела, что багровое в глазах ещё не улеглось.

— И вот что. Каэлан у тебя первым не будет. — Это уже без всякого жара, спокойно поставил меня в известность. — Заруби себе на носу.

Я слезла со стола и поняла, что ноги не держали, пришлось схватиться за край. Платье висело клочьями, между бёдер было мокро и горячо, и это уходить не собиралось. Довёл не до конца, но так, что теперь я себя не узнавала. Прежняя Ясна меня не поняла бы и руки бы не подала.

И где-то на самом дне, минуя стыд и злость на него и на себя, шевельнулась поганая мыслишка: а ведь я и правда долго не протяну. Вот что он со мной сделал, ящер. И Каэлана даже рядом не было.

Но противный голос в голове шепнул словами Азгара, что делить истинную до добра не доводит. Гадина. Даже сюда, на этот стол, я притащила его слова.

Хотелось попросить отвезти меня домой, но потом я осеклась.

Домой? А домой — это куда? Нет у тебя больше дома.

— Отвези меня во двор, — выговорила я холодно, хоть на это меня ещё хватало.

Он усмехнулся. Кажется, понял, что я так до конца вечера бёдер и не разожму, и это его забавляло.

Ящерицы. И одна из них только что оставила меня гореть, а мне ещё всю дорогу трястись рядом с ним и делать вид, что во мне ничего не полыхает.

Вот такие свидания у непослушных вейр.

Глава 7

Ясна

Комната желаний пряталась в глубине Лунного крыла, за дверью без ручки, и Каэлан вёл меня к ней совершенно неспешно.

— Ну-с, птичка. — Он остановился, положив ладонь на серебристую створку, но не толкнул. — Зеркала показывают то, чего ты хочешь по-настоящему. Не то, что говоришь вслух, ты у нас порядочная, я помню. То, что прячешь глубже.