Роза Бэнкса

В один из дней Ив сбежал со съемочной площадки вглубь сада. Он был на взводе: сложная сцена никак не давалась. Эксцентричный Гюстав требовал от него «дикой, первобытной альпийской страсти», а Ив — стопроцентный, утонченный парижанин — чувствовал себя среди этих гигантских скал чужаком. Он нервно расхаживал по траве, вслух повторяя реплику из сценария, и отчаянно, зло жестикулировал.

Ирен молча наблюдала за ним с высоты просторной террасы. Перед ней лежала раскрытая книга. Девушка была одета просто, по-домашнему — в прямое льняное платье с вышивкой по низу, а волосы сплетены в толстую косу.

Ив в сердцах взмахнул руками и вскрикнул по-французски:

— Ce n'est pas une montagne, c'est un monstre! — раздраженно уставившись на подавляющую своей монументальностью двуглавую вершину Вацманна.

— Она не чудовище. Она просто не любит, когда на неё кричат, — спокойно произнесла Ирен.

Ив замер. Он не ожидал её присутствия и замешкался, нерешительно поднимая глаза и натыкаясь на вдумчивый взгляд карих глаз Ирен, смотревшей на него с легкой, едва заметной иронией.

— Простите, я не видел вас, — попытался оправдаться Ив.

— Нет причин для беспокойства, — ответила Ирен, неторопливо перелистав страницу. — Я думаю, господин Бомон, вам стоит поработать над интонацией. Французская экспрессия плохо сочетается с баварским эхом. Горы вам в таком тоне не ответят.

— Горы меня угнетают, — признался Ив, подходя ближе к деревянным перилам террасы. Его взгляд заметно потеплел, в нем загорелось живое любопытство. — Я чувствую себя здесь крошечной песчинкой.

— Ив Бомон… Жертва альпийского пейзажа, — Ирен тихо, едва слышно усмехнулась, опустив взгляд на книгу. — Знаете, в вашей фамилии кроется пугающее для этих мест противоречие.

— В самом деле? — Ив заинтригованно подался вперед. — И какое же?

— Beau-mont. Прекрасная гора, не правда ли? Вы приехали из самого Парижа с фамилией «Прекрасная гора», но при этом умудрились поссориться с первой же настоящей горой на своем пути.

Ив на секунду задумался, переваривая её слова, а затем его лицо озарила широкая, обезоруживающая улыбка — та самая, ради которой продюсеры пророчили ему большое будущее в кино.

— Туше, — рассмеялся он. — Один — ноль в вашу пользу, мадемуазель. Значит, я «Прекрасная гора»? А как имя укротительницы моего французского эго? Не Ирен ли фон Берг?

Ив пристально посмотрел на неё, затем медленно перевел взгляд на гигантский, темнеющий силуэт Вацманна за её спиной и снова вернулся к её лицу.

— Von Berg?! — воскликнул он, и в его голосе появился чисто французский, слегка утрированный драматизм. — Вы шутите? Но ведь Berg — это же…

— Да. «Гора» по-немецки, — кивнула Ирен. — Так что технически, господин Бомон, вы сейчас находитесь на территории Горы, спорите с Горой и пытаетесь перекричать Гору. На вашем месте я бы вела себя осмотрительнее.

Ив качнул головой. Его капризное парижское настроение мгновенно улетучилось, уступая место азарту и какому-то новому, незнакомому доселе трепету.

— Значит, мы с вами — две горы на одном клочке земли? — тихо спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Французская и немецкая?

— С той лишь разницей, — Ирен плавно развернулась, собираясь уйти в прохладу дома, — что моя гора стоит здесь веками. А вашей ещё нужно доказать режиссеру, что она способна выдать правильную эмоцию в следующем дубле. Идите, Ив. Вас уже ищут.

Глава 7. Уроки на воде

Частное право на владение эллингом прямо на берегу Кёнигсзее было редчайшей, баснословно дорогой привилегией, которая веками передавалась в семье фон Берг из поколения в поколение.

Из-за строжайших экологических законов Национального парка Берхтесгаден обычным моторным лодкам путь на озеро был закрыт навсегда. Здесь признавали только бесшумные электрические суда или тяжелые весла. Именно поэтому старинная лодочная станция усадьбы стала идеальным, глубоко личным пространством для Ирен и Ива, надежно скрытым как от глаз суетливой съемочной группы, так и от всевидящего ока строгого дедушки Хельмута.

Причиной для их уединения стал зашедший в тупик творческий процесс. Эксцентричный Гюстав привез парижскую команду в Баварию, чтобы снимать сложную психологическую драму с элементами мистики под рабочим названием «Эхо Вацманна». Ив Бомон играл роль молодого французского композитора конца XIX века, который после глубокого душевного надлома сбегает из Парижа к загадочному горному озеру. По сюжету, катаясь на одинокой лодке, он начинает слышать в озерном эхе голоса своего прошлого, которые помогают ему написать лучшую симфонию.

Гюстав, как истинный приверженец артхауса, категорически отказался от дублеров и компьютерной графики. Главной сценой фильма должен был стать длинный, непрерывный четырехминутный кадр: герой Ива в полном одиночестве плывет на рассвете, когда над водой поднимается густой пар. Актерская задача стояла запредельная — Ив должен был грести аристократично, плавно, будто занимался этим всю жизнь, и при этом отыгрывать лицом сложнейшую меланхолию, не косясь на весла.

Проблема заключалась в том, что стопроцентный парижанин Бомон до этого держал весла только на тренажере в фитнес-клубе. На репетициях традиционная баварская лодка из лиственницы под его управлением просто кружилась на месте, весла шумно шлепали по воде, распугивая альпийских уток, а Гюстав рвал на себе шелковый шарф, крича, что Ив безбожно разрушает атмосферу девятнадцатого века.

В полном отчаянии режиссер умолял Ирен о помощи. Дедушка, скрепя сердце и ворча под нос, разрешил внучке показать французу основы гребли. Так они оказались на родовой лодочной станции фон Бергов.

Внутри старинного деревянного домика на сваях, уходящих в прозрачную изумрудную глубь, царила звенящая, священная тишина. Пахло озерной прохладой, сухим деревом, дорогим лаком и старыми сетями.

Шумные французские трейлеры и истеричные выкрики режиссера остались далеко позади, за каменной оградой усадебного парка.

Чтобы научить Ива ловить баланс коварной горной воды, восемнадцатилетней Ирен пришлось сесть в лодку рядом с ним.

В это мгновение с них окончательно слетели все маски. Ив больше не пытался казаться будущей высокомерной звездой Парижа. Он затаив дыхание слушал девушку с благородной выправкой воспитанницы Гольденштайна и уверенной ловкостью альпийской девушки. Каждое её движение в лодке выглядело произведением искусства.

— Лодка — это продолжение твоего тела, Ив, — тихо говорила Ирен, аккуратно накрывая своими тонкими пальцами его ладони, лежащие на рукоятках весел. — Не спорь с водой. Почувствуй её сопротивление. Греби не руками, а спиной. Ровно. Мягко.

От близости в узком деревянном пространстве и случайных прикосновений рук их зарождающаяся влюбленность стремительно перерастала из робкой искры в настоящее, обжигающее пламя.

Во время этих уроков Ив, смотря на Ирен, внезапно понял, что сюжет фильма удивительным мистическим образом переплетается с реальностью. По сценарию герой влюблялся в призрачный голос скал, а в реальной жизни Ив Бомон («Прекрасная гора») отчаянно влюблялся в Ирен фон Берг («Гору»), которая становилась его осязаемым земным якорем и главным источником вдохновения. Ему больше не нужно было играть бурю эмоций перед камерой.

В один из вечеров, когда они заплыли далеко вглубь озера, туда, где отвесные серые скалы Вацманна подступали к воде вплотную, Ирен подняла весла и попросила его замолчать.

В наступившей первозданной тишине Ив сделал глубокий вдох, не отрывая взгляда от карих глаз девушки, и тихо, одними губами позвал:

— Ирен…Секунда тишины — и монументальные горы послушно подхватили его призыв. Восточная стена Вацманна несколько раз вернула ему это имя чистым, идеальным и удивительно нежным эхом, бережно перекатывая слоги по заснеженным вершинам.

Ив открыто улыбнулся — без прежнего парижского апломба:

— Кажется, на этот раз твоя гора мне ответила, Ирен.

— Она ответила, потому что ты перестал кричать и наконец-то научился слушать, — тихо отозвалась Ирен, и на её щеках впервые проступил едва заметный румянец.

Здесь, посреди по-летнему бирюзового зеркала Кёнигсзее, их шутливая метафора про «две горы на одном клочке земли» обрела осязаемую, глубокую романтику, навсегда связав утонченного актера из Франции и гордую баварскую наследницу.

Глава 8. Кровавый закат Вацманна

С этого дня их поездки превратились в тайные побеги. Для съемочной группы Ив «просто уходил репетировать», но на самом деле Ирен шаг за шагом открывала ему душу этих мест.

С каждой новой локацией Ив играл всё лучше. Гюстав никак не мог понять, откуда у молодого, пока ещё поверхностного парижского актера внезапно появился этот глубокий, мудрый и проницательный «альпийский» взгляд.

Чтобы окончательно сбежать от суеты съемочной площадки и бесконечных капризов режиссера, в один из вечеров они уплыли на деревянной лодке фон Бергов в самую глубокую и мрачную часть Кёнигсзее — туда, где прямо в ледяную воду обрывается знаменитая Восточная стена Вацманна.

Эта гигантская отвесная скала, самая высокая в Восточных Альпах, уходила вертикально вверх почти на два километра, закрывая собой половину неба.

Ив уже делал заметные успехи в гребле. Он плавно опускал весла в изумрудную воду, и лакированная лиственница скользила по озерной глади практически бесшумно. Они подошли к самому подножию каменного исполина, когда солнце начало стремительно садиться за пики.

В этот момент случилось чудо. Из-за особого преломления июльского света серая, безжизненная стена Вацманна на глазах начала менять цвет. Она вспыхнула сначала золотом, затем густым багрянцем и, наконец, окрасилась в глубокий, пугающий кроваво-красный оттенок. Гора словно начала пылать изнутри. Над потемневшей водой поднялась легкая, призрачная дымка.

— Боже мой… — Ив замер, перестав грести. Тяжелые весла застыли в его руках, удерживаемые лишь кожаными ремнями, и с их лопастей в воду срывались редкие капли. Он завороженно смотрел вверх на этот пылающий камень. — В Париже нет таких цветов. Это выглядит… зловеще. И прекрасно.

— Местные называют это Almglühen — альпийское сияние, — тихо произнесла Ирен, сидя напротив него на корме. — Но у Вацманна оно особенное. Наш озерный край полон легенд. Дедушка рассказывал, что этот багровый цвет — кровь жестокого короля Вацманна. Бог превратил его вместе с женой и семерыми детьми в эти скалы за их страшные грехи: ради забавы королевская кавалькада вытаптывала крестьянские посевы, рушила дома и мучила простых людей. И теперь каждый вечер гора истекает кровью, напоминая о цене жестокости.

Ив медленно перевел взгляд с полыхающей скалы на Ирен. В лучах этого мистического заката её лицо, обычно сдержанное, бледное и защищенное маской интернатского этикета, тоже казалось теплым, окутанным мягким сиянием.

— Кровь короля… — эхом отозвался Ив. В его глазах загорелся тот самый живой актерский блеск, который так тщетно искал Гюстав. — Мой герой в сценарии… он ведь тоже считает себя виновным в гибели любимой. Он приезжает сюда и ждет, что горы накажут его, превратят в камень. Он ищет это эхо, потому что его собственная душа застыла, как этот Вацманн. Он боится величия этой природы, потому что на его фоне его грех кажется огромным.

— Но горы не наказывают, Ив, — Ирен посмотрела на него со всей той зрелостью, которую принесли ей суровые стены Гольденштайна и пережитый когда-то развод родителей. — Они просто отражают то, что у тебя внутри. Если ты приехал сюда с болью, они вернут тебе твою же боль. Если с любовью — они вернут любовь, намного сильнее, чем была. Эхо Вацманна — это не мистика. Это просто твой собственный голос, который ты так боишься услышать.

Ив смотрел на неё, пораженный до глубины души. Слова восемнадцатилетней девушки били точнее и глубже, чем все наставления парижских профессоров по актерскому мастерству. Она только что, сама того не ведая, дала ему ключ к роли. Ключ к финалу всего фильма.

Лодка плавно покачивалась на воде, которая из бирюзовой стремительно превращалась в чернильно-темную. Багровый свет на скале начал медленно угасать, уступая место густым сумеркам. С гор потянуло ощутимой прохладой. Ив окончательно отпустил весла. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними в узком пространстве деревянной лодки, и бережно взял Ирен за руки. Его ладони были теплыми, чуть шершавыми от недавней гребли.

— Ты — моё эхо, Ирен, — прошептал он по-французски, и его голос в этой звенящей тишине прозвучал непривычно хрипло. — Я приехал сюда совершенно беспечным. Теперь же мне кажется, что эта гора… и ты… вы заполнили меня до самых краев.

Ирен не убрала рук. Её строгая интернатская выправка окончательно рушилась под этим темнеющим альпийским небом. Скалы вокруг них молчали, уходя бесконечной стеной прямо под черную воду, но между «двумя горами» — Бомоном и фон Берг — в эту секунду сошла лавина чувств, которую уже невозможно было остановить.

На следующее утро Гюстав объявил съемку той самой ключевой, непрерывной четырехминутной сцены в лодке на рассвете. Ив сел на весла. Он больше не суетился, не шлепал по воде и не искал подсказок глазами. Когда камера начала работать, а над Кёнигсзее поднялся густой утренний пар, он смотрел на суровый Вацманн, но думал только об Ирен.

Ив выдал настолько мощный, глубокий, пронзительный и трагичный дубль, что режиссер в оцепенении забыл скомандовать «Стоп! Снято!». Вся французская съемочная группа на берегу застыла в благоговейном безмолвии, боясь шелохнуться.

В это июльское утро Ив Бомон перестал быть просто красивым парижским мальчиком. Он стал настоящим актером именно здесь, на зеркальной воде Кёнигсзее.

Глава 9. Абсолютное зеркало

Чтобы окончательно укрыться от удушающего внимания съемочной группы и всевидящего ока дедушки Хельмута, Ирен и Ив решились на безумный, спонтанный шаг. Они задумали побег к Оберзее — крошечному высокогорному озеру, зажатому в узкой котловине между гигантскими отвесными скалами альпийского хребта.

Этот заповедный водоем, расположенный всего в двадцати минутах ходьбы от конечной лодочной станции Кёнигсзее, славился своим феноменом «абсолютного зеркала». Из-за идеальной защиты от ветра там никогда не бывало ряби, а исключительная прозрачность ледяной воды создавала поразительную оптическую иллюзию «двойного мира», где грань между реальными Альпами и их отражением полностью стиралась.

Они сыграли в «прятки у всех на виду», затерявшись среди туристов на одном из последних дневных рейсов от причала Шёнау. Чтобы Ива не узнали коллеги, он подыграл своему амплуа загадочного француза: поднял воротник легкого бомбера и спрятал глаза за темными очками, устроившись в глубине закрытого салона.

Электроход, сделанный из полированного темного дерева, шел почти бесшумно — внутри слышался лишь едва заметный, ровный гул электродвигателя и мягкий плеск волн за бортом. Именно благодаря этой бесшумности судна на середине пути капитан традиционно заглушил мотор. В звенящей, благоговейной тишине он заиграл на медной трубе, демонстрируя пассажирам знаменитое озерное эхо. Чистые звуки мелодии улетали к скалам и возвращались обратно, дробясь и повторяясь целых семь раз. И в этой музыкальной колыбели, под сводами деревянного салона, Ив и Ирен впервые обнялись. Стук их сердец вторил затихающему трубному эхо, став саундтреком к их общему секрету.

Вскоре электроход привез их на конечную станцию Салет — глухой тупик, откуда дальше путей для кораблей уже не было. Часы показывали половину шестого вечера.

Оберзее находилось в самом сердце охраняемого Национального парка Берхтесгаден, где дикий кемпинг, установка палаток и разведение костров были строго запрещены под угрозой огромных штрафов.

Перед отправлением финального обратного рейса бдительные рейнджеры парка всегда прочесывали туристические настилы. Но Ирен, выросшая в этих краях, знала, как перехитрить смотрителей. Уводя Ива за собой, она сошла с главной тропы. Они спрятались выше по склону, в густом подлеске за валунами, затаив дыхание. Ив был в абсолютном восторге от этой шпионской игры, которая казалась ему куда более захватывающей, чем любые съемки в Париже.

Из своего укрытия они видели, как капитан собрал последних пассажиров, и замерли, пока вдали окончательно не затих гул уходящего электрохода. В этот момент они поняли: пути назад нет. До самого утра они заперты в этой горной колыбели, полностью отрезанные от цивилизации.

Ночь укутала Оберзее внезапно, словно на ущелье набросили тяжелый бархатный полог.

Глава 10. Ночь на Оберзее

Внутри старинной деревянной лодочной хижины Фишункелальм воцарилась кромешная тьма, которую нарушал лишь тусклый, холодный свет экрана смартфона Ива.

Ирен сидела на перевернутой лодке, поджав колени к подбородку. На её плечах была наброшена его объемная куртка-бомбер, пахнущая парижским парфюмом и табачным дымом. Ив, всматриваясь в светящийся дисплей, тщетно водил пальцем по воздуху, пытаясь поймать хотя бы призрачный след сети.

— Невероятно. Ни одной палочки, — Ив покачал головой, и на его лице отразились блики экрана. — Вообще ничего. Только надпись «SOS-вызовы». Во Франции нужно очень постараться, чтобы найти место, где не ловит даже 3G. А здесь... мы словно на обратной стороне Луны.

— Добро пожаловать в Берхтесгаден, Ив, — тихо усмехнулась Ирен. Её дыхание в опустившемся на избушку холоде превратилось в легкий прозрачный пар. — Эти скалы высотой в два километра. Они не пропускают сигналы твоих парижских продюсеров. Выключи его. Только батарею посадишь.

Ив послушно опустил руку. Кнопка блокировки тихо щелкнула, экран погас, и избушку мгновенно затопила густая, осязаемая альпийская тьма. Парень сел на доски рядом с ней, слегка вздрогнув от пронизывающей озерной сырости.

Из-за близости к леднику — знаменитой Ледяной капелле — от воды тянуло леденящим холодом, и температура стремительно упала до плюс восьми градусов. Ив оказался совершенно не готов к суровой горной ночи: его модные кеды быстро промокли от росы, а легкая одежда не спасала от сырости. Ирен, проявив характер, помогла ему укрыться, отыскав в углу старые, сухие рыбацкие сети и плотный брезент. О разведении костра не могло быть и речи — любой дым выдал бы их егерям. Единственным способом согреться было прижаться друг к другу, делясь последним теплом.

— Странное ощущение, — негромко признался он, всматриваясь в темноту, где едва угадывался силуэт девушки. — Мой агент, наверное, уже обрывает домашний телефон твоего дедушки. Режиссер думает, что я окончательно сошел с ума и сорвал утреннюю съемку. Завтра меня возненавидит вся съемочная группа.

— Жалеешь, что сбежал со мной? — Ирен повернула к нему голову.

— Нет, — ответил Ив без секундного колебания. Его голос звучал непривычно серьезно. — Впервые за три года непрерывных съемок я не должен играть Ива Бомона. Знаешь, в Мариенгрунде меня все время снимают. Даже когда камеры выключены, на меня кто-то смотрит — ассистенты, фанаты за забором, твоя семья... А здесь меня нет. Нас двоих просто нет в цифровом мире. Мы стерты. И это лучшее, что случалось со мной за последнее время.

Ирен мягко придвинулась ближе, делясь с ним теплом своего тела сквозь плотную ткань куртки.

— Послушай... Слышишь этот глухой треск вдали? — прошептала она. — Это Вацманн. Гора «дышит». Ночью лед тает, подтачивая породу, и огромные камни падают в бездну. Горные егеря говорят, что у Оберзее в некоторых местах вообще нет дна.

Ив тепло улыбнулся, осторожно обнимая её за плечи и прижимая к себе.

— Прекрасно, — тихо рассмеялся он ей в волосы. — Если мы провалимся сквозь землю, то хотя бы сделаем это без свидетелей и дурацких сторис в Инстаграме.

Ночная тишина Оберзее пугала и завораживала одновременно. Из темноты то и дело доносились странные шорохи диких оленей и сурков, заставляя городского парня вздрагивать. Время от времени первозданное безмолвие взрывалось грохотом падающих камней со стены Вацманна или глухим рокотом далекого водопада Рётбах. Из-за идеального, мистического эха котловины эти звуки в темноте казались оглушительными, будто лавина сходила в паре шагов от них.

Они замолчали, слушая, как суровые ночные Альпы живут своей мистической, скрытой от людей жизнью. Броня, которую Ирен так долго выковывала в монастырских стенах Гольденштайна, окончательно растаяла в этой первозданной баварской глуши.

Когда предрассветный туман наконец рассеялся, а небо над скалами начало светлеть, они вышли из хижины и замерли. Перед ними раскинулось «абсолютное зеркало». Вода Оберзее была настолько неподвижной, что на её поверхности отсутствовала даже малейшая рябь. Небо, усыпанное бледнеющими звездами, и гигантские, монументальные Альпы отражались в воде со стопроцентной, пугающей чёткостью. Граница между реальным миром и его зеркальным двойником стерлась полностью. Казалось, деревянная хижина и они сами парят в невесомости посреди открытого космоса.

Ив, привыкший к фальшивым картонным декорациям и киноэффектам, завороженно смотрел на эту оптическую иллюзию, а затем перевел взгляд на Ирен. Она стояла у кромки воды — растрепанная после холодной ночи, в его огромной куртке, без фильтров и макияжа, но её глаза светились той дикой, царственной уверенностью, которую он так сильно полюбил.

Достав телефон, Ив сделал один-единственный снимок. Ирен на фоне безупречного отражения гор. Он знал, что этот случайный кадр на исходе батареи станет для него дороже любого профессионального постера к фильму и всех будущих обложек глянцевых журналов.

В этой первозданной чистоте природы, где стерлась грань между небом и землей, окончательно рухнули и все социальные барьеры между ними. Больше не было популярного французского актера и закрытой монастырской выпускницы. Были только они — две горы, Бомон и фон Берг, нашедшие свое идеальное отражение друг в друге.

Спустя полчаса вдали, со стороны Кёнигсзее, раздался первый, едва слышный гул приближающегося утреннего электрохода. Горная колыбель открывала свои двери, возвращая их назад — к реальности, съемочной площадке и неминуемому финалу этого баварского лета.