Опальная жена. Хозяйка Северных земель

Холод приходит внезапно, будто кто-то вытащил из-под меня тёплую шкуру и оставил голый камень. Просыпаюсь резко с судорожным вдохом, и первое, что чувствую, - пустоту рядом. Там, где ещё недавно было горячее, тяжёлое присутствие Эрвейна, теперь лишь стылый воздух.

Сон слетает мгновенно.

Не сразу понимаю, что именно не так: тёплый камень всё ещё тлеет, дыхание остальных ровное, Винола тихо сопит, уткнувшись мне в бок. Но левая сторона мёрзнет, будто к ней приложили лёд.

Он ушёл?

Медленно, стараясь не шуметь, приподнимаюсь на локте. В домике темно, но не кромешно. Янтарный камень отбрасывает слабые тени, и глаза привыкают к сумраку. Тогда я и различаю силуэт у входа.

Эрвейн стоит, согнувшись, почти вплотную к снежной стене. Широкие плечи напряжены, спина будто вырезана из камня. Он не смотрит наружу, только на меня, и его глаза горят золотом.

Не хочу тебя пугать, Мейя, - говорит Ашкай, - но я ощущаю опасность.

И в тот миг, когда Эрвейн слегка поворачивает руку, вижу, как лезвие ножа сверкает в его руке.

Глава 17

Сердце ухает вниз, ударяясь о рёбра.

Ему ничего не стоит лишить меня жизни при желании, ведь он убивал и раньше, и не всегда по приказу. Только вместо того, чтобы идти в мою сторону, Эрвейн внезапно исчезает, и я осознаю: он выбрался наружу.

Задерживаю дыхание, прислушиваясь. Кажется, ветер усилился. Он швыряет снег о купол, будто пробует тот на прочность. Домик отвечает глухими, редкими стонами, как живой.

Зачем нелюдиму нож?

Поднимаюсь окончательно, накидываю шубу, стараясь не разбудить остальных. Винола шевелится, бормочет что-то во сне, и я замираю, пережидая, пока дыхание ребёнка снова выравнивается. Потом осторожно подползаю ко входу, натянув сапоги.

Холод тут же вцепляется в лицо, напоминая, что мы на Севере. Несмотря на ночь, звёзды и снег создают хорошую видимость. Эрвейн стоит снаружи по колено в снегу. Ветер треплет его волосы, бросает в него ледяную пыль, но он не обращает на это внимания. Нож в его руке движется коротко и точно - не для угрозы и не для боя.

Он не рубит снег - режет его, точно зная, где можно, а где нельзя.

- Что ты делаешь? Задаю вопрос, и он даже не удивляется, что я выбралась на поверхность.

- Чищу вентиляционный канал, конечно же, - бурчит себе под нос. – Ты же хочешь проснуться на рассвете, лекарка?

Канал был старый, выверенный: узкий вертикальный ход, уходящий вверх под углом, чтобы тёплый воздух выходил, а ветер не задувал внутрь. Но за ночь дыхание людей, тепло камня и мороз наверху сделали своё дело - стенки канала покрылись ледяной коркой, стянулись, как сосуд, который начал зарастать.

Эрвейн осторожно вонзает нож в край канала и ведёт лезвие вниз, снимая первый слой льда тонкой стружкой. Она падает бесшумно, крошась у его сапог.

Эрвейн замирает, прислушивается.

Ещё раз - выше. Теперь под углом, чтобы не обрушить свод. Он не торопится: резкое движение - и снег просядет, закупорит ход окончательно.

Из канала доносится слабый, еле уловимый треск - лёд сдаётся. Эрвейн счищает наледь ладонью, стряхивает крошку в сторону. У него получилось.

Понимаю: если бы он не проснулся, мы бы не заметили ничего. Просто стало бы тяжело дышать, потом – сонно, потом – тихо, пока бы не задохнулись.

- На Севере не всегда убивает мороз, лекарка, — добавляет он. — Иногда убивает слишком хороший приют.

Эрвейн убирает нож, проводит ладонью по снежной стене, проверяя плотность, и только после этого поворачивается ко мне.

- Спи, - говорит глухо. - Канал снова живой.

- Мейя, так меня зовут.

На это он ничего не замечает, а лишь дожидается, когда я вернусь обратно, а потом ложится рядом на своё место.

Опасность была, но исходила она не от Эрвейна, а от дома.

Утро приходит без солнца серым ровным светом, будто небо просто стало чуть прозрачнее. Дом больше не стонет: тёплый воздух уходит свободно, и внутри дышится легко.

Рох выглядит лучше. Цвет возвращается к лицу, губы больше не синие. Он садится сам, опираясь на локоть, и, когда я протягиваю ему хлеб и мясо, ест жадно и с удовольствием. Даже улыбается криво, как умеют только те, кто вчера был на краю.

- Значит, живём, - хрипло говорит он.

Мы выдвигаемся рано. Ветер стих, но холод стал злее - сухим, цепким. Снег под ногами плотный, наст держит, и идти легче, чем вчера. Эрвейн впереди, как всегда, будто чувствует путь телом, а не глазами. Я позади, за вчера научилась немного ездить на лыжах.

Через пару часов рельеф меняется. Белизна становится обманчивой: под ровной поверхностью появляются тени, линии, извилины. Я знаю, что здесь бывают разломы, но усталость притупляет внимание. Думаю о том, сколько осталось пути, о том, что хочется отдохнуть, и делаю шаг не туда.

Снег под ногой исчезает.

Всё происходит мгновенно и бесконечно долго одновременно. Наст ломается с сухим хрустом, тело проваливается вниз, в ледяную пустоту. Хрип вырывается из груди, пальцы судорожно хватают воздух. Я даже не успеваю закричать.

Рывок. Резкая боль в плече, будто сустав выдрали из тела, и удар - не вниз, а вбок. Меня разворачивает, прижимает к чужой груди. Его рука впивается в ворот шубы, в ткань, в меня саму.

- Не двигайся, - коротко, сквозь зубы.

Эрвейн.

Я вижу разлом теперь: узкую тёмную ращелину, как раскрытую голодную пасть монстра. Внизу только синеватый мрак. Ещё шаг - и меня бы не стало.

Эрвейн стоит на краю, упершись ногами в снег, тело напряжено до предела. Он держит меня одной рукой, а потом отталкивает подальше.

- Смотри под ноги, лекарка, - бросает сухо.

- Спасибо, - бурчу, пытаясь скрыть страх.

Колени подгибаются, и я сажусь прямо в снег, не в силах удержаться. Сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет. Эрвейн смотрит сверху вниз, хмуро, будто сердится не на меня даже, а на саму ситуацию.

Он снова уходит вперёд, будто ничего не произошло. А я остаюсь сидеть ещё секунду, глядя на разлом, пока меня подбадривает Валар, и понимаю: второй раз за двое суток Эрвейн спас мне жизнь. И оба раза молча, без просьб и обещаний.

На Севере, кажется, так и выживают.

Глава 18

Ледяной Креп мы видим издалека сначала как тень на горизонте, затем как силуэт, вырастающий из камня и льда. Он не возвышается вызывающе, не тянется к небу, как столичные замки, а сидит в земле, будто врос в неё тяжёлыми, приземистыми ногами. Стены, некогда тёмные, поставленные из черноголовника, теперь почти повсеместно покрыты наледью и снегом, иней серебрит башни, короткие и толстые, словно кулаки, выставленные навстречу ветру. Их тут около десяти на вскидку, сейчас рассмотреть не удастся наверняка. Но те, что на южной части, – подсвечены огненными шарами, как маяки, дабы Креп был виден издалека.

Несколько окон уже горят тёплым светом. Жёлтые пятна на серо-синем фоне вечера кажутся почти невозможными, как доказательство того, что здесь вообще можно жить. Доносится гул голосов, бряцание металла, ржание скарнов. Креп не спит, хотя время уже позднее, а я ощущаю себя невероятно замёрзшей. Лицо настолько онемело, что жалею, что у меня нет такой же бороды, как у мужчин.

- Дошли, - говорит Валар, и в его голосе впервые за всё время слышится облегчение.

Подъёмный путь узкий, извилистый. Нас замечают ещё на подходе, сверху окликают. Световые шары, притороченные к палкам на манер факелов, шевелятся, силуэты на стенах приходят в движение.

- Кто идёт? - раздаётся хриплый голос.

Валар называет себя, отряд, цель. Следует короткая пауза. А затем добавляет.

- Север помнит.

- И берёт своё, - добавляет Ирвик довольно громко, а я кутаюсь в чужую шубу, вспоминая, что уже при мне Север забрал несколько человек. А если бродить постоянно туда-сюда, то велика вероятность, что до старости не доживёт никто, кто сейчас был со мной в отряде.

Ворота открываются не сразу, нижняя часть успела соединиться со льдом, и мы терпеливо ждём, когда выбегут женщины с горячими чайниками, чтобы растопить несколько сантиметров слоя и впустить нас внутрь. Наконец, массивная дверь поддаётся, и мы оказываемся на территории замка. Тут же мужчины принимаются за дело, хватая туши с саней, чтобы отнести в специальное место, распрягают скарнов, перекрикиваются. Роха аккуратно снимают, унося в замок, Винора радуется встрече с подружками, а в мою сторону никто даже не смотрит.

Под слоями меха и грязи я для них – никто, точнее, меня принимают за одного из группы Эрвейна.

Делаю ещё шаг, когда в меня врезается женщина. Резко, всем телом, будто не видит преграды. Тонкие пальцы вцепляются в мою шубу, лицо утыкается в плечо.

- Зежар, - выдыхает она с таким облегчением, что сердце сжимается, даже не замечая, что, если и одежда его, то я точно проигрываю мужчине в размерах. - Ты вернулся, Зежар, а я так боялась, что не успею сказать: у нас будет ребёнок.

Незнакомая женщина доверила мне тайну, в которую должны быть посвящены двое, и мне неловко стоять здесь в чужой одежде, со звоном чужого секрета в ушах. А женщина тем временем дрожит, как и я, но не от холода.

Не успеваю ничего сказать. Не успеваю даже вдохнуть, как рядом раздаётся голос Эрвейна: глухой, тяжёлый, но неожиданно мягкий.

- Это не он, Агара. Мне очень жаль, твой муж был храбрым до конца. Он погиб, но оставил возможность выжить другому человеку.

Он укладывает руку на её плечо, и женщина замирает. Медленно отстраняется, поднимает голову, чтобы разглядеть самозванца. Смотрит на меня и видит чужое лицо, чужие глаза, чужую жизнь.

- Кто это? – испуганно отшатывается, и глаза у неё такие огромные, что мне самой становится не по себе.

Она не кричит, не плачет, у неё шок. Боль разливается по её душе, я вижу это через глаза, и она силится понять, что произошло на самом деле.

- Это лекарка, - отвечает за меня Эрвейн. - Она была с нами в пути. Спасла двоих из отряда.

- Спасла? – пытается ухватиться за возможность.

- Не Зежара, - качает головой Эрвейн, и он совершенно не похож на того угрюмого нелюдима, которым я видела его все эти дни. Он не груб, не напорист, а терпеливо стоит и объясняет этой женщине, лишившейся отца своего ребёнка, что она теперь вдова.

Колени у неё подгибаются, и, если бы Эрвейн не удержал её, она бы осела прямо на камни двора.

- Я отведу тебя в замок, - говорит заботливо. Они делают шаг, потом ещё один, и до моих ушей доносится. - Он прекрасно знал на что идёт, у каждого своя судьба, будь сильной.

Это не утешение. Это правда, сказанная так, как её умеют говорить только на Севере: без сахара, без обмана.

Остаюсь стоять, ожидая, когда меня позовут. Валар замечает, что я одна, и приказывает двигаться за ним.

- Сейчас нас покормят, а затем отправишься в комнату Тиэррис Хольц, если она ещё не отошла ко сну. Вряд ли, узнав, что на территории новый человек, она сможет проигнорировать этот факт.

- Мне стоит бояться? – спрашиваю негромко.

- Думаю, ты прибыла вовремя. Только что меня оповестили, что пять дней назад умер старый лекарь. Отправляться сюда, чтобы радеть за «проклятых», как часто нас называют в Варругне, желающих нет. Зачастую здесь именно ссыльные, а если таковых не находили, придумывали им провинность, - успевает рассказать мне Валар, пока входим, наконец, в тёплое место.

Холод, державший меня в пути, отпускает резко, как плохо наложенная повязка. Зубы начинают стучать сами собой, губы немеют, лицо будто чужое, не чувствую ни щёк, ни носа. Пальцы плохо слушаются, когда пытаюсь ослабить завязки шубы.

- Ты в порядке? - спрашивает Валар.

- Нет, - отвечаю честно. - Но, кажется, здесь это не считается чем-то необычным.

Он коротко усмехается без веселья.

- Добро пожаловать в Ледяной Креп, Мейя.

А я чувствую на себе чей-то цепкий взгляд. Оборачиваюсь, натыкаясь взглядом на женщину. И пусть нас ещё не представили, я уверена: передо мной хозяйка крепости.

Глава 19

Тиэррис Хольц не подходит, она ждёт, пока подведут к ней. Стоит у стены в тени ламп, будто сама часть камня: высокая, прямая, в тёмном платье и накидке с меховым чёрным воротом. Лицо резкое, выточенное, как у хищной птицы, волосы убраны в тугую косу, лежащую на плече, ни одной лишней пряди или украшений. И глаза: холодные, внимательные, слишком живые. Такими смотрят не на человека, а на возможность.

Она не спешит. Даёт мне время почувствовать себя мелкой, неуместной, ещё более замёрзшей.

- Идём, - бросает Валар, словно разрубая напряжение, и выводит меня вперёд. А я разочарованно вздыхаю, потому что была намерена поесть и отдохнуть, а не знакомиться с той, кого все боятся. Мне предстоит ещё одно сражение.

Мы останавливаемся напротив. Ощущаю, как на нас смотрят со всех сторон: солдаты, женщины, несколько детей. Кажется, будто весь Креп собрался, чтобы разглядеть меня.

- Мы привели с собой лекарку, - говорит Валар ровно. - Она пришла с миром и желанием помочь.

Тиэррис приподнимает уголок губ. Не улыбка, намёк на неё.

- Это мы ещё посмотрим, - отвечает она. - Как тебя зовут?

- Мейя, - говорю, и голос звучит тише, чем хотелось бы.

Её взгляд становится острее.

- Полное имя.

Назовись детским именем и именем отца, - подсказывает Ашкай. - Так говорят те, кому нечего скрывать, и те, кому есть что защищать.

- Мейрина Заури, - отвечаю, глядя прямо.

- Никогда не слышала подобную фамилию, - подвергает она сомнению, сказанное мной.

- Я издалека.

Она не верит мне, вернее, присматривается, но больше не спрашивает на этот счёт, хотя бы сейчас.э

- Идём за мной, - решает она резко. Разворачивается, не дожидаясь согласия.

-Альта Тиэррис, мы с дороги, - пытается возразить Валар. - Она устала, ей нужно поесть, согреться и…

- Я сказала - идём, - голос Хольц не повышается, но становится таким, что спорить с ним невозможно. Это голос человека, привыкшего, что его слушаются не потому, что боятся, а потому что знают цену неповиновению.

Делаю шаг следом, и только сейчас замечаю то, что всё это время было под её накидкой: существо размером с крупную кошку, но с телом, похожим на вытянутого горностая, покрытого короткой серебристо-чёрной шерстью. У него шесть лап: передние тонкие, с длинными пальцами, задние мощнее. Хвост раздваивается на конце, словно язык змеи. А глаза прозрачные, почти бесцветные, как лёд над глубокой водой.

Он поднимает голову и смотрит на меня, не моргая.

«Ашкай, кто это?»

Фамильяр, конечно же.

«Но почему он такой странный?»

Потому что кармический. Считается, если в прошлых жизнях маг совершил злодеяние, повлекшее за собой смерти, в будущем ему даётся кармический фамильяр.

Странный зверь медленно поднимается, подходит ближе, обходит меня кругом. Его нос почти касается подола моей одежды, потом он вдруг замирает и тихо, почти неслышно щёлкает челюстями.

- Чует, - бросает Тиэррис через плечо. - Значит, не пустая.

Существо возвращается к ней, легко взбирается по меху, устраивается на плече, обвивая шею раздвоенным хвостом. Сидит, как украшение, но я знаю: это не украшение. Это сторож, судья, палач, если понадобится.

- Если ты лжёшь, - добавляет Хольц, не оборачиваясь, - он скажет мне первой.

Она идёт дальше по коридору, и мне ничего не остаётся, кроме как последовать за ней. Сердце колотится, лицо всё ещё немеет от холода, но теперь это уже не важно.

Я пришла в Ледяной Креп, и меня приняли не как гостью, а как загадку, которую собираются разобрать по частям.

Глава 20

Коридоры Ледяного Крепа узкие, вытянутые, как трещины во льду. Камень здесь тёмный, отполированный тысячами рук и лет, стены местами блестят, будто их не раз лизало пламя. Мы идём быстро, слишком быстро для человека, который несколько суток провёл на ветру и шатается от усталости.

Люди расступаются молча. Не кланяются, не отворачиваются, просто уходят с пути, прижимаясь к стенам, чтобы пропустить альту и меня. Интересно, что по регалиям Акриона, я более титулована по сравнению с Тиэррис Хольц, но говорить о том, чья жена, не намерена.

Взгляды каторжников цепкие, оценивающие. Кто-то смотрит с безразличием, кто-то с надеждой, другие - с подозрением, а некоторые – с особым интересом.

Когда начинаем спускаться, помещает мысль, будто меня ведут в казематы. Да уж, стоило сражаться с непогодой, монстрами и нелюбовью нелюдима, чтобы добраться до собственного заточения.

Тело тяжёлое, будто налитое свинцом. Ноги гудят, пальцы, наконец, согрелись, как и всё остальное, но продолжают ломить болью. Хочется сесть, а лучше лечь, просто закрыть глаза хоть на минуту. Но я иду, потому что здесь я скорее враг, чем друг, пока не докажу обратное.

Мы проходим мимо приоткрытой двери, откуда тянет знакомым, почти родным запахом: сушёные травы, горечь корней, дымок смолы. Полагаю, это лекарская. Но вряд ли Хольц притащила меня сюда, чтобы кто-то меня осмотрел. Да и, исходя из новостей, теперь на сотню приговорённых сейчас ни одного врачевателя. Выходит, меня намерены экзаменовать. Притормаживаю, рассчитывая, что мы добрались до цели.

- Не сюда, - бросает Хольц, не замедляя шага, и я снова плетусь за ней.

Дальше коридор сужается. Свет ламп становится таким тусклым, что приходится сильно напрягаться, чтобы хоть что-то рассмотреть.

Я говорил, что следовало отправляться в Варруген, - возникает голос Ашкая в голове. – А ты меня не послушала. Сейчас бы сняли угол и готовили снадобья.

«Без тебя тошно».

Камень становится сырее, мы спускаемся ещё ниже, где градус понижается. Останавливаюсь и требую ответа.

- Могу узнать, куда именно мы идём?

- Почти пришли, - отвечает она расплывчато.

- Я помогла вашим людям добраться сюда, потому что они были ранены, и рассчитывала на доброту со сторону Крепа. Но, как только пересекла порог замка…

- Как только ты сделаешь кое-что, я дам тебе отдохнуть, - машет рукой в сторону, где низкая дверь, почти незаметная, будто её специально сделали такой, чтобы взгляд соскальзывал.

Тиэррис останавливается и впервые поворачивается ко мне полностью.

- Если ты лекарь, - говорит она ровно, - то поймёшь, что с этим делать.

Дверь открывается, и меня подталкивают внутрь.

Комната очень маленькая. Воздух тяжёлый, застоявшийся, горячий и влажный, будто здесь давно не открывали дверь. Пахнет потом, гноем, прелой тканью и чем-то сладковато-гнилым, от чего сразу першит в горле. Освещения почти нет, и я прошу альту сделать комнату ярче. Она тут же добывает из складок своего платья магический шар, который загорается, словно солнце, и крепит его в специальной нише на стене.

В центре - узкая кровать, на которой лежит женщина. Первое, что бросается в глаза, - кожа. Она покрыта тёмными, неровными струпьями, будто её обожгли, а потом дали ранам гнить. Местами они треснули, из-под них сочится сукровица. В других местах кожа истончилась до прозрачности, синеватая, как у утопленника. На шее и ключицах красные прожилки, расходящиеся паутиной. Грудь поднимается с трудом. Каждый вдох - усилие. Губы потрескались, в уголках засохшая кровь. Глаза полуприкрыты, но она жива, и, судя по всему, очень мучится.

- Можете сказать о ней хоть несколько слов? Кто она, когда всё началось?

Тиэррис не отвечает сразу. Кармический фамильяр спрыгивает с её плеча и замирает у порога, вытянув тело, словно перекладину. Он не смотрит на больную, всё его внимание на мне.

- Её зовут Иллен, - наконец говорит альта. Голос ровный, без жалости. – Одна из ссыльных, что не отличается никаким талантом: не маг, не воин, не добытчик. Обычная женщина.

Она делает шаг вперёд, останавливаясь так, чтобы свет шара не падал ей в лицо.

- Началось шесть недель назад с трещин на пальцах. Мы списали на мороз. Потом появились тёмные, как ушибы, пятна. Лекарь был ещё жив, он сказал: обморожение, осложнение крови. Она действительно уходила с остальными в лес, чтобы добыть хворост, но заблудилась и вернулась лишь спустя пару дней. Через две недели кожа начала, - Тиэррис делает короткую паузу, подбирая слово, - отмирать. Тогда мы закрыли её здесь. Сказать честно, впервые столкнулись с подобным.

- Почему изолировали? - спрашиваю, не оборачиваясь.

- Потому что трое, кто ухаживал за ней, начали чувствовать слабость. Один потерял дар на сутки, второй - на три дня. Третий умер от истощения, не имея ни одной видимой раны.

Внутри что-то неприятно сжимается.

Она – якорь, - тихо говорит Ашкай.

«Для чего?»

Для заклятия. Или для кого-то. Болезнь держится не на теле, а на цели.

Несколько раз проговариваю его слова, чтобы понять, а потом подхожу ближе к кровати, внимательно всматриваюсь в струпья. Они не хаотичны, есть ритм, есть повторяемость.

- Её кто-нибудь трогал магией? – интересуюсь, пока не собираясь производить никаких манипуляций.

- Пытались лечить, - отвечает Тиэррис без оправданий. - Сначала мягко, потом сильнее, когда стало ясно, что она умирает. Но в Крепе не так много магов, надеюсь, не надо объяснять почему? – выгибает она бровь.

- Потому что ссыльных не только изгоняют из столицы, но и блокируют дар.

Чем больше в неё вливали тепло и силу, - снова Ашкай, - тем глубже болезнь пускала корни.

Повторяю за Ашкаем, и Тиэррис прищуривается.

- Выходит, ты знаешь, что это?

- Никогда не сталкивалась напрямую, но понимаю: это не просто болезнь. Это северная язва с якорем. Её принесли намеренно. Иллен - не цель, она - сосуд.

В комнате становится ещё тише. Даже больная будто перестаёт дышать на мгновение.

- И кто это с ней сделал?

- Этого я точно не знаю.

Наши взгляды встречаются, и мне на мгновение кажется, будто именно меня теперь будут подозревать в недуге больной.

Глава 21

- Думаете, я появилась здесь не случайно? – озвучиваю мысли альты Хольц.

- Согласись, очень странно, что сперва кто-то заболевает, а потом возникаешь ты со знанием дела, когда старый, повидавший жизнь, лекарь только руками разводил.

Я предупреждал, что следовало быть осторожной, - шипит Ашкай.

- Если я её заразила, то как тогда оказалась на границе Северных земель?

- За шесть недель можно выбраться за территорию Акриона, - не соглашается она.

- Если преследую какую-то цель, для чего называть, что является причиной недуга? Не лучше ли смотреть, как остальные будут заражаться?

- Или же излечить, чтобы тебя называли благодетельницей.

Взгляд альты такой, что прожигает насквозь. Фамильяр снова щёлкает зубами.

- И что же вы от меня хотите? Я должна доказать свою невинность? – спрашиваю устало.

- Правды, конечно же.

- Я назвала своё имя, и камня за пазухой не держу.

- Ты можешь её вылечить? - спрашивает Тиэррис.

Смотрю на Иллен. На её истончившуюся кожу и трещины, в которых поселилась гниль.

Будут последствия, Мейя, - шепчет Ашкай. – Если сорвать якорь – болезнь отпустит тело, но ударит по цели. Иллен излечится, но может погибнуть кто-то иной.

«Можно узнать, на кого наложен этот якорь?»

Я никогда не сталкивался с таким, лишь слышал, пусть и коротаю на свете не первый век. Но знаю, что как только якорь срывается, он поражает свою цель: человека, дракона, животное или же место.

- Кх-кх, - откашливается Хольц, потому что я слишком долго молчу.

- Возможно, смогу ей помочь, но утверждать не берусь, - отвечаю на её вопрос. – И вы должны знать, что болезнь может коснуться любого из замка.

Она поднимает брови, ожидая продолжения.

- Это как лук на прицеле, если мы тронем, тетива дёрнется и стрела войдёт точно в цель.

- Что это значит? – не понимает она.

- Не Иллен цель того, кто наслал болезнь, а кто-то или что-то другое.

Она смотрит на меня, не понимая, и я снова объясняю.

- И ты, конечно же, не знаешь, кому хотели причинить зло? – спрашивает, прищуриваясь. Её фамильяр обнюхивает меня, словно пытается учуять ложь, и снова щёлкает зубами.

- Нет, - отвечаю, спокойно глядя в глаза напротив.

- Я верю тебе, - кивает слегка. – А если она умрёт? – спрашивает так, словно говорим не о человеке, а о старых сапогах.

- Тетива перестанет натягиваться, - повторяю за Ашкаем, осознавая, что только что мы подписали смертный приговор бедной женщине.

- Она заразна? – далее вопрос.

- Не для всех, - звучу словами Ашкая. - Но для тех, у кого есть дар. Болезнь тянется к силе, как к огню.

Тиэррис отшатывается, словно боится, что с ней что-то случится.

Женщина хрипит, и мне становится невыносимо жаль её, а потому склоняюсь над больной, решая снять болевой синдром.