Гадкий мент

Пронин, наконец, посмотрел.

Его глаза задержались на руке Никиты, лежащей у меня на талии, затем переместились на моё лицо. Никакой ревности я там не увидела, зато заметила холодное раздражение, от которого по коже пробежало приятное покалывание. Всё-таки смотрит. Он смотрит на меня, и ему это не нравится. И от этого внутри разливается тёплая, пьянящая радость.

Я обняла Никиту за шею, чувствуя, как его пальцы сжимаются на моей талии. Мои ногти впились в воротник его рубашки, и я наклонилась к нему, шепча что-то бессмысленное.

Никита рассмеялся и повёл меня к лестнице. Я ожидала, что Дима хотя бы проследит за нами взглядом, однако он вернулся к разговору с Инной. Его рука легла на её плечо, и я почувствовала, как ревность меня уже захлёстывает с головой.

5. Рита

Закрытая терраса оказалась большим застеклённым помещением с диванами, живыми ёлками в кадках и видом на центральную площадь. Внизу сияли гирлянды, возле ледяной горки носились дети, а снег медленно засыпал редкие машины. Воздух здесь был прохладным, обстановка приятная, но я не могла сосредоточиться на красоте.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь привести мысли в порядок. Вместо этого вспомнила горячие пальцы Димы на спине и его неровное дыхание той ночью. Как он шептал моё имя, как его губы касались моей шеи, как он дрожал, когда я проводила рукой по его груди. Вот же сволочь! Десять лет сидел в блоке моих воспоминаний, а теперь явился в красивой упаковке и одним взглядом вытащил наружу всё, что я старательно считала недоразумением.

– Здесь красиво, – сказал Никита, становясь рядом.

– Очень.

– Я сам всё проектировал. Хотел сначала просто кафе сделать, потом понял, что люди готовы ездить из города, если дать им нормальную кухню и хороший сервис.

– У тебя получилось.

– Стараюсь. А ты правда открыла студию?

Вопрос прозвучал без подвоха, но я почувствовала, как внутри неприятно сжалось. Я смотрела на своё отражение в стекле и видела там женщину, которая пиздит, как дышит.

– Да. Небольшую.

– В каком районе?

Я назвала ближайшую к моей работе улицу, надеясь, что Никита не станет проверять адрес. Вряд ли владелец ресторана интересуется маникюрными студиями за двести километров от посёлка.

– Молодец, – одобрил он. – Всегда знал, что ты чего-нибудь добьёшься.

В школе он вообще ничего обо мне не знал, кроме фамилии, да и ту вспоминал через раз. Однако спорить я не стала. Пусть хотя бы сейчас считает меня успешной.

– А ты один? – спросила я, поворачиваясь к нему.

– Уже год. С женой не сложилось.

– Почему?

– Ей в городе интереснее. Я сюда вернулся, а она не захотела. Полгода мотались туда-сюда, потом надоело. Детей нет, делить особенно нечего.

Он говорил спокойно, без обиды, и я поймала себя на том, что мысленно примеряю его жизнь. Ресторан, большой дом, знакомые с детства улицы. Всё надёжное, настоящее, понятное. Никита по-прежнему нравился мне, только теперь рядом с этим чувством не вспыхивало ничего похожего на прежнюю боль.

Наверное, так и выглядит взрослая любовь. Без глупостей, бессонных ночей и желания утопиться в пруду из-за одного равнодушного взгляда.

– Ты надолго приехала? – спросил он.

– Пока не решила.

– Оставайся хотя бы до Нового года. Здесь сейчас весело, городок на площади откроют, ярмарку. Я мог бы всё тебе показать.

– Говоришь так, будто приглашаешь меня на свидание. – Я приподняла бровь, стараясь, чтобы голос звучал игриво.

– А если приглашаю?

Я повернулась к нему. Никита стоял близко, смотрел прямо, улыбался знакомой улыбкой. Десять лет назад я отдала бы половину жизни за этот момент. Теперь же почему-то думала о мужчине, который сидел внизу с Инной Матюшиной. Наверное, я просто выпила слишком много. Или слишком мало?

– Тогда я подумаю, – ответила я.

– Капризная стала.

– За красивыми женщинами очередь, помнишь?

– Помню.

Никита коснулся моего подбородка и наклонился, явно собираясь поцеловать. Я не отстранилась, потому что именно этого хотела весь вечер. Может, даже всю юность. Его губы уже почти коснулись моих, я чувствовала его дыхание, ощущала тепло его ладони на своей щеке, когда дверь террасы распахнулась.

– Курочкин, у тебя повар пьяный за руль собрался, – донёсся голос Димы. – Реши вопрос, пока мне не пришлось.

Никита шумно выдохнул и отступил. Его рука упала с моего лица, и я почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи там, где только что было тепло.

– Вот же зараза. Пять минут без меня не могут.

– Иди, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я сейчас спущусь.

– Только не сбеги.

– Постараюсь.

Он быстро вышел. Дима остался в дверях, заполняя собой почти весь проём. На нём уже была застёгнутая куртка, в руке он держал фуражку. Свет от люстры падал на его лицо, выхватывая резкие скулы и холодные глаза.

– Очень вовремя, Пронин.

– Работа такая.

– Ты не на службе. – Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри закипает злость.

– Сообщить пьяному человеку, что ему не стоит садиться за руль, можно и без служебного удостоверения.

– А сообщить на десять секунд позже не мог?

– Мог, конечно.

Он надел фуражку и посмотрел на меня из-под козырька.

– Значит, специально помешал?

– Не льсти себе, Ритка. Мне до ваших подростковых игр дела нет. – Его голос был ровным, но в нём слышалась угроза.

– Да ты ревнуешь?

– К Курочкину? Пф... Он в школе два года не мог выучить таблицу умножения, а теперь пишет название рестика с твёрдым знаком. Соберёшься домой, вызывай такси заранее, – сказал он. – Снег усиливается, свободных машин всегда не хватает.

– Ты мог бы меня отвезти.

– Мог бы, но не хочу.

Он ушёл, а я осталась посреди террасы, злая, разгорячённая и окончательно сбитая с толку. Мне хотелось догнать его, потребовать объяснений или хотя бы ещё раз проверить, насколько твёрдыми стали его плечи. Я смотрела на дверь, которая закрылась за ним, и чувствовала, как в груди разрастается пустота.

Вместо этого я вернулась к столу и выпила за встречу выпускников ещё два раза.

К полуночи бывшая классная руководительница пела «Угонщицу», Вовка уснул возле тарелки с холодцом, а Светка плакала на плече у Люськи, потому что ей вдруг стало грустно.

Я смотрела на них и чувствовала себя чужой среди этих людей, которые когда-то были мне близки.

Никита снова куда-то исчез. Когда официанты начали осторожно намекать, что ресторан закрывается, мы с Люськой вызвали такси. Приложение обещало машину через семь минут, потом через пятнадцать, а вскоре водитель сообщил, что застрял на другом конце посёлка. Снег валил стеной, и я смотрела на белые хлопья, которые кружились в свете фонарей, и чувствовала, как холод пробирается под платье.

– Пойдём обратно, – предложила я, переминаясь с ноги на ногу. – Я ссать хочу.

– Закрыли уже. Видишь, свет выключили?

– Там люди остались.

– Работники через другую дверь выходят. Потерпи.

– Я не могу терпеть. – Я сжала бёдра, чувствуя, как мочевой пузырь давит на живот.

– Тогда иди за угол.

Я посмотрела на тёмную стену ресторана. За ней начинался пустырь, огороженный низким деревянным забором. Ни домов, ни прохожих, только мусорные контейнеры и сугробы. Снег там лежал нетронутый, белый и пушистый.

– Ты серьёзно?

– Рит, ты хочешь обоссаться?

Она отвернулась к дороге, пытаясь разглядеть фары такси. Я продержалась ещё секунд тридцать, после чего организм заявил, что правила приличия может соблюдать кто-нибудь другой. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, и понимала, что ещё минута – и случится катастрофа.

– Если машина приедет, задержи её, – попросила я Люську, вручая ей свою сумочку.

– Не пизданись там.

– Ага. Спасибо за заботу.

6. Рита

За углом оказалось темнее, чем я рассчитывала. Свет от вывески сюда почти не попадал, только тусклый отблеск от фонарей на соседней улице. Снег скрипел под каблуками, а ветер швырял в лицо ледяную крупу. Я обошла контейнеры, которые пахли гнилью и кислятиной, нашла место возле забора и несколько раз осмотрелась.

Никого.

Приличная женщина сделала бы единственно правильный вывод и вернулась к подруге. Я же задрала платье, стянула колготки и присела, отчаянно надеясь, что не примёрзну струёй к родной земле. Холод коснулся голой кожи, и я вздрогнула, но облегчение было таким сильным, что я готова была простить себе это унижение.

Господи, какой же это кайф! Почти как оргазм. Может, даже лучше...

Облегчение пришло одновременно со светом фар.

Я зажмурилась. Луч ударил прямо по мне, высветив красное платье, голую жопу и выражение лица женщины, которая поняла, что достигла дна, но ещё не знает его глубины. Я замерла, как кролик перед удавом, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

– Выключи, блять! – заорала я, пытаясь одновременно подняться, натянуть колготки и не рухнуть в сугроб. – Совсем больной?

Фары погасли, зато включились синие проблесковые маячки. На снег легли тревожные вспышки, окрашивая его в синий и красный.

Ёб твою мать!

Водительская дверь открылась. Мне не потребовалось видеть лицо мужчины. Я узнала его по росту, широким плечам и неторопливой походке человека, который, наконец, получил от вечера всё, чего хотел. Сердце ухнуло вниз, и я почувствовала, как кровь отливает от лица.

– Только не это, – простонала я.

– Добрый вечер, гражданка Косякова.

Дима остановился в трёх шагах и окинул меня взглядом. К этому моменту я уже стояла, но колготки удалось натянуть только до середины бёдер, а платье зацепилось подолом за пояс. Попытка незаметно привести себя в порядок выглядела ещё позорнее, чем всё остальное.

– Отвернись!

– Зачем? Думаешь, я чего-то там не видел? – Его голос был спокойным, но в глазах плясали чёртики.

– Ты за мной специально подглядывал?

– Я патрулировал территорию и обнаружил гражданку, нарушающую общественный порядок.

– Ничего я не нарушала.

– Тогда что ты делала за рестораном со спущенными трусами? – Он приподнял бровь, и я почувствовала, что проваливаюсь от стыда сквозь землю.

– Приседала.

– Отлично. В отделении продолжишь.

Я, наконец, справилась с одеждой и шагнула к нему, едва не утонув шпилькой в снегу.

– Дима, хватит. Я уже не могла терпеть, и мне очень стыдно.

– Во-первых, капитан Пронин. Во-вторых, ты задержана. Документы есть?

– В сумочке.

– Где сумочка?

Я посмотрела туда, где должна была стоять Люська. Подруги не было. Такси тоже. Видимо, машина всё-таки приехала, и подруга уехала без меня. Вот овца!

Снег заметал следы, и я чувствовала себя покинутой и униженной.

– Уехала сумочка.

– Пройдёмте в машину, гражданочка.

– Гражданочка? Ты, блять, издеваешься? А если не пойду?

Дима вынул наручники и продемонстрировал их мне.

– Тогда задержу и доставлю принудительно.

Я посмотрела на служебную машину, на пустую улицу, потом снова на него. Шампанское ещё бурлило в голове, поэтому происходящее казалось нелепым спектаклем, который закончится, как только я перестану играть по его правилам. Но я не могла перестать. Меня тянуло к нему, как магнитом, и это пугало.

– Я никуда с тобой не поеду.

– Хорошо.

Он шагнул ко мне.

– Даже не смей меня трогать, придурок!

– Маргарита Семёновна Косякова, вы задержаны за нарушение общественного порядка.

– Какого ещё порядка? Я ничего не сделала.

– Ты справляла нужду в общественном месте. У меня в машине стоит видеорегистратор, там все доказательства. Так что даже не рыпайся!

– Ненавижу тебя!

– Это взаимно.

Его голос был ровным, но в глазах плясали чёртики. Его забавляло то, что он теперь главный в сложившейся ситуации.

Дима схватил меня, открыл заднюю дверь своей машины и затолкал внутрь. Я собиралась тут же выйти с другой стороны, но обнаружила там металлическую перегородку и отсутствие ручки.

– Я буду жаловаться! – завизжала я.

– Ой, блять, ради бога! Я дам тебе специальный бланк.

Он сел за руль и выехал на дорогу. Я требовала отвезти меня домой, обещала лично снять с него погоны. Дима не отвечал. Диме было похуй.

Только прибавил отопление и музыку сделал погромче.

Отдел полиции располагался в старом двухэтажном здании возле площади. Свет горел лишь в нескольких окнах, и здание казалось мрачным, почти заброшенным. Дежурный за стойкой поднял голову, увидел меня рядом с капитаном и удивлённо присвистнул.

– Дмитрий Степанович, а это кто? Красивая! – восхищённо протянул он. – Путана? Кто-то из новеньких?

– Сам ты путана! – огрызнулась я. – Совсем охуел? Фамилия твоя как?

– Ладно, не шипи! – поморщился Пронин. – Лейтенант пошутил. Шутка юмора. Давай, Кондратьев, фиксируй время доставления.

Я не успела ничего возразить, Дима провёл меня по коридору. Его рука лежала на моём локте, пальцы впивались в кожу даже через ткань пальто. Он открыл тяжёлую дверь и указал на клетку с металлической лавкой.

– Заходи.

– Я туда не пойду.

– Тогда придётся помочь.

– Только попробуй.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я поняла, что попробует. Ещё и получится. Я вошла сама, брезгливо озираясь по сторонам.

Решётчатая дверь захлопнулась, замок щёлкнул. Звук оказался неприятно настоящим и мгновенно выгнал из головы остатки шампанского. Я схватилась за прутья, чувствуя холод металла под пальцами.

– Когда ты закончишь этот цирк? – спросила я.

– После оформления.

– Какого оформления?

Дима снял фуражку, положил её на стол и открыл журнал. Его движения были медленными, почти ленивыми, и я чувствовала, как внутри закипает злость.

– Появление в общественном месте в состоянии опьянения, нарушение порядка, отказ выполнять законные требования сотрудника полиции. Завтра судья решит, ограничиться штрафом или назначить административный арест.

– Какой ещё арест?

– До пятнадцати суток.

Я рассмеялась, но Дима даже не поднял головы. Смех вырвался истерическим, нервным, и я не могла его остановить.

– Ты не можешь посадить меня на пятнадцать суток за то, что я посикала в сугробе.

– Я не могу. Суд может.

– И ты собираешься отправить дело в суд? – Я сжала прутья, чувствуя, как холод проникает в пальцы.

Теперь он посмотрел на меня. Спокойно, внимательно, без тени прежней усмешки. Его глаза были холодными, как лёд, и я чувствовала, как они пронзают меня насквозь.

– А почему нет?

– Потому что мы учились вместе. Потому что я приехала всего на несколько дней. Потому что это несерьёзно, в конце концов!

– Посидишь пятнадцать суток, потом решишь, серьёзно это или нет. Затем уедешь и сделаешь вид, что ничего не было. Как раз твоём стиле.

Удар пришёлся точно в старую вину, которую я много лет называла ошибкой молодости. Я отступила, но отводить взгляд не стала. Внутри всё горело от стыда и злости.

– Так вот в чём дело? Ты мстишь мне за выпускной?

Дима медленно поднялся из-за стола, подошёл к клетке и остановился напротив. Между нами оставались только металлические прутья и десять лет, которые неожиданно перестали казаться большим расстоянием. Я чувствовала его запах, видела, как его грудь поднимается и опускается, как его глаза темнеют.

– Нет, Маргарита Семёновна. За выпускной я ещё даже не начинал.

Он сказал это тихо, но каждое слово било точно мне в грудь. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Холодное раздражение, злость и что-то ещё, тёмное, опасное, что пугало меня до дрожи. Он стоял так близко, что я могла протянуть руку и коснуться его лица, но я не двигалась.

– Тогда что ты делаешь? – спросила я, и голос предательски сорвался на писк.

Пронин посмотрел на меня так, что я перестала дышать. Его взгляд скользнул по моим губам, по шее, задержался на ключицах, и я почувствовала, как кожа горит там, где он смотрит.

– Понятия не имею, – ответил он тихо. – Но мне это уже начинает нравиться.

7. Дима

Рита смотрела на меня сквозь прутья так, будто прикидывала, удастся ли выломать один и проткнуть им мне горло. Десять лет назад она также щурилась, когда я отказался писать за неё контрольную по физике. Только тогда я продержался меньше минуты, потом отдал ей свою тетрадь и весь следующий урок разглядывал её затылок, уверенный, что совершил мужской поступок.

С тех пор я научился не путать мужские поступки с долбоебизмом

По крайней мере, мне так казалось до сегодняшнего вечера.

– Ты пользуешься служебным положением, – заявила она, крепче сжимая прутья. – За это, между прочим, увольняют.

– Помечтай...

Держать её здесь до утра я тоже не собирался.

За то, что она устроила за рестораном, ей грозил максимум небольшой штраф, да и тот пришлось бы ещё обосновать. Никакого ареста на пятнадцать суток суд ей бы не назначил. Я просто хотел, чтобы хотя бы один раз Маргарита Косякова перестала улыбаться так, словно ей ничего не может причинить боль. Чтобы она почувствовала себя беспомощной, зависимой от чужого решения и лишённой возможности хлопнуть дверью.

Именно таким я был рядом с ней все школьные годы.

Она могла позвать, и я бежал. Могла засмеяться, и я горел от унижения. Могла попросить проводить домой, а возле калитки сообщить, что ждала Никиту Курочкина, но тот не пришёл, поэтому сгодился Пронин.

Я понимал, что сейчас свожу старые счёты, прикрываясь формой и должностью. Понимал, что поступаю как мелочный обиженный придурок, который за десять лет накачал мышцы, получил капитанские погоны, но так и не сумел вытащить из себя восемнадцатилетнего очкарика.

Понимал и всё равно не мог остановиться.

Я всё ещё любил Риту.

Думал, что нет, а сегодня увидел её, и чуть с катушек не слетел. Она стала ещё красивее, сексуальнее и желаннее, чем десять лет назад.

– Позвони Никите, – предложила она. – Он за мной приедет.

У меня от одного имени соперника глаза кровью наливались.

– Да щас, разбежался!

– Боишься, что он меня заберёт?

Именно этого я и боялся, что приедет Курочкин и отберёт у меня мою игрушку.

Рита облизала губы кончиком языка, продолжая смотреть на меня. Она ничего особенного не делала, но тело отреагировало так, словно между нами не было решётки, формы, старых обид и здравого смысла. Я смотрел на её губы и хотел, чтобы они прямо сейчас оказались на моём члене.

Я отвернулся.

На выпускном она смотрела на меня иначе. Пьяно, отчаянно, почти не видя, кто находится рядом. Мы сидели на заднем крыльце школы, пока остальные уехали встречать рассвет на озеро. Рита плакала из-за Курочкина, который целовался в актовом зале с Инной Матюшиной, а я в сотый раз объяснял, что Никита её не заслуживает.

Тогда она спросила, заслуживаю ли я.

Я решил, что это признание. Что она, наконец, разглядела во мне мужчину. Пока добирались до гостиницы, я успел придумать, как буду ухаживать за ней, где мы станем жить после института и сколько детей у нас родится.

Я был восемнадцатилетним девственником, которому любимая девушка расстегнула рубашку. Разум в тот вечер даже не пытался участвовать в событиях.

Блять, это была самая прекрасная ночь в моей жизни. После Риты у меня было много женщин, но ни с одной не было так потрясно, как с ней.

Естественно, утром я предложил ей стать моей женой.

Рита сказала, что была пьяна, что ничего ко мне не чувствует и хочет всё забыть. Её звонкий, презрительный смех до сих пор звенит у меня в ушах.

После этого я больше ни одной женщине ничего серьёзного не предлагал.

Женщины в моей жизни появлялись, оставались на несколько недель или месяцев, а затем уходили, потому что я не говорил о будущем.

А теперь эта сука сидела в клетке, и я не мог упустить такой жирной возможности, чтобы поквитаться с ней. Я хотел выебать Ритку во все щели. Жёстко, грубо, так как будет угодно моей больной фантазии.

Я был уверен, что если сделаю это, её магия рассеется, и больше не будет властна надо мной.

Пора закрыть этот гештальт. Раз и навсегда.

– Чего ты так смотришь? – спросила Рита, и в её голосе послышалась настороженность.

– Думаю, как тебя квалифицировать.

– Что именно квалифицировать?

– Твоё поведение. Ты была пьяна, справляла нужду в общественном месте, отказалась подчиниться сотруднику полиции, оказала сопротивление при задержании.

– Хорошо, Дмитрий Степанович. Давайте говорить серьёзно. Сколько штраф?

– Хочешь отделаться деньгами?

– А чем ещё платят штрафы?

– Штраф в твоём случае – не самое страшное. Тебе в любом случае придётся отсидеть пятнадцать суток. Может, хочешь позвонить маме, чтобы привезла тебе вещи? Или будешь отбывать наказание в этом милом платье?

– Не впутывай сюда мою маму!

– Утром у меня пересменка, – сообщил я, отодвигая стул и садясь напротив решётки. – В семь тридцать заступает Синицын. Помнишь его?

– Петьку Синицына?

– Теперь Пётр Васильевич. У него жена работает в администрации, а её сестра – в магазине с твоей матерью. К обеду весь посёлок узнает, где и за что провела ночь Маргарита Косякова.

Она выпрямилась. Её лицо побледнело, и я увидел, как в глазах вспыхнул страх. Рита поняла, что ситуация перестаёт быть смешной.

– Ты этого не сделаешь.

– Почему?

– Потому что сам станешь посмешищем. Поймал за углом ресторана бывшую одноклассницу пока она ссала – достижение года.

– Наоборот. Мне грамоту дадут за бдительность.

– Какой же ты злопамятный гандон!

– Хочешь, накину срок за оскорбление сотрудника полиции при исполнении?

– Козёл! Мудак и сволочь! – разошлась моя бывшая не на шутку.

Она металась по клетке, как загнанная в угол тигрица. А я бессовестно рассматривал её титьки, подпрыгивающие при ходьбе и уже думал о том, как сорву с неё это ёбаное платье.

– Ладно, – выдохнула Рита, остановившись напротив меня. – Чего ты хочешь?

– А что ты готова предложить? Что у тебя есть интересного?

– Деньги?

– Денег у меня достаточно.

– Тогда чего тебе не хватает?

Тебя, – мысленно ответил я. Тебя мне не хватало все эти годы, хотя я ненавидел себя за это. Не хватало твоего смеха, твоих глупых капризов, привычки морщить нос, когда злишься. Не хватало даже ощущения, что рядом с тобой я снова становлюсь тем худым парнем, которому нечем тебя удержать.

Но вслух я произнёс другое:

– Любви и ласки.

– Так я и знала. Ты просто решил меня трахнуть, гадкий мент?

– Если тебе не нравится такая перспектива, можешь подождать утра. Спокойной ночи, Маргарита Семёновна.

Я поднялся со стула и демонстративно принялся собираться.

– Стой! – услышал я через минуту, и это было самым прекрасным, что я сегодня слышал.

Я повернулся к Рите, напустив на себя безразличие, но внутри всё уже ликовало от предвкушения. Она подошла к решётке. Теперь в её глазах не было страха, зато появилась злость, под которой я слишком хорошо различал отчаяние.

– Хочешь повторить выпускной?

Я не ответил. Горло пересохло, и я чувствовал, как пульс бьётся где-то в яйцах, которые вот-вот зазвенят, выдавая меня с потрохами.

Фраза ударила сильнее, чем должна была. Я представил, как везу её домой, как она входит в мою спальню, расстёгивает красное платье и смотрит на меня уже не пьяным отсутствующим взглядом восемнадцатилетней девчонки, а ясными зелёными глазами взрослой женщины. Я представил, как касаюсь её кожи, как она выдыхает моё имя, как её тело отзывается на мои прикосновения. Желание оказалось таким сильным, что я сжал ключ до боли в ладони.

Да, я этого хотел.

– А ты чего хочешь? Провести одну ночь в постели с тем, с кем уже и так трахалась, или пятнадцать суток в спецприёмнике со шлюхами и бомжами?

Рита ещё могла отказаться. Могла остаться в клетке, дождаться утра и обнаружить, что никакого протокола не существовало.

– Открывай! – рыкнула Косякова, и я понял, что мы договорились.

8