Замершие нити

Ксана

Замершие нити

Журавль

За кулисами было темно. Мэй ждала, пока в зале утихнет гул. Зрители занимали места, переговаривались и шуршали одеждами. Они принесли с собой дневную суету.

Мэй зажгла масляную лампу. Белое полотно осветилось изнутри тёплым желтоватым светом. Она подняла бамбуковые трости и за ширмой появилась первая фигура.

На холсте зрители увидели плоский чёрный силуэт птицы, с поднятыми вверх крыльями. Чётко читалось — журавль. Гул в зале сразу прекратился. Мэй заговорила не своим привычным голосом, а чуть ниже и медленнее, как требовало представление.

— Вы смотрите на меня, но не видите полностью. Вы видите плоскую фигуру, которая замерла на холсте. Вам кажется, что я не двигаюсь, потому что у мастера за кулисами застыли руки. Но я замер, потому что такова природа вещей. Вы привыкли бежать, надеясь обогнать солнце, но мир устроен иначе. Горы не сходят со своих мест, реки не ускоряют шаг, а небо не падает, когда вы спешите.

Тень Журавля на полотне ширмы медленно повернула голову.

— Недавно я видел двух людей у подножия гор. Линь и Чэнь учились у одного мастера и оба хотели занять место главного писца у местного старосты. Староста был стар, его зрение слабело, и он искал преемника. Тот, кто первым принесёт ему готовый переписанный свиток с древними законами, тот и получит эту должность. И они начали работу.

Тень Журавля сделала взмах крыльями, и Мэй плавно сместила куклу в угол ширмы. В центре холста появились новые силуэты: очертания скромных домов, столы и фигурки двух склонившихся над бумагой людей.

Журавль продолжал говорить, ведя зрителя за собой:

— Линь решил, что скорость решит всё. Он не смыкал глаз, писал при свете дешёвых лучин и торопился закончить свиток за три дня. Его пальцы сводило судорогой, на бумагу летели брызги туши, а знаки выходили неровными. Он не думал о смысле слов, он думал лишь о дороге, которую ему нужно преодолеть до дома старосты. На четвёртое утро, едва просохли последние чернила, Линь схватил свиток и побежал к старосте.

За ширмой фигурка Линя стремительно двинулась вдоль холста. Навстречу ей, плавно и неторопливо, вышла кукла Чэня.

— Чэнь поступил иначе, — ровный голос Журавля разносился по затихшему залу. — Он садился за стол только с чистыми мыслями. Тщательно выводил каждый знак, выверяя нажим кисти. Когда его руки уставали, он вставал и смотрел на реку. Сверстники смеялись над ним и говорили, что должность уже упущена. Чэнь не спорил. Он знал, что спешка размывает внимание, а старый староста всю жизнь ценил закон и точность. Чэнь закончил работу только к исходу недели.

Мэй аккуратно опустила на полотно ширмы тень фигуры пожилого человека в длинных одеждах. Спектакль продолжался.

— Линь прибежал первым, задыхаясь от усталости. Он с гордостью развернул свой свиток. Староста надел очки, долго вглядывался в небрежные, смазанные знаки и качал головой. Из-за спешки Линь пропустил целый трактат о налогах — самый важный для управления. Староста молча свернул испорченную бумагу и указал Линю на дверь.

Тень Линя покорно исчезла в темноте за ширмой.

— В этот момент в ворота старосты спокойно вошёл Чэнь. Его свиток был безупречен.

Фигурки писцов и старосты исчезли. На холсте снова осталась лишь одна тень. Журавль медленно опустил крылья.

— В тот день Чэнь занял место писца, а Линь вернулся к началу своего пути. Лишь река у подножия гор продолжала течь так же, как текла сотни лет до них.

В зале стояла полная тишина. Никто не шевелился.

Мэй плавно увела фигурку Журавля вниз, за рамку ширмы, и задула масляную лампу. Полотно погасло, вернув комнату в темноту. Но зрители ещё долго оставались на своих местах, глядя на опустевшее белое полотно.

У подножья Синих скал

За кулисами бамбуковой ширмы было прохладно. Мэй сидела на низком табурете, бережно перебирая кукол для следующего представления. Ей предстояло оживить историю о далеких Синих скалах, и пальцы девушки коснулись фигурки старика из тонкой, почти прозрачной ткани. На запястье куклы мастера прошлого века закрепили крошечную нить с синей лазуритовой бусиной. Она казалась каплей застывшего ночного неба.

По ту сторону полотна ширмы зрители заждались. После первой истории они спорили чуть тише, но суета все ещё чувствовалась в зале. Люди торопили начало, переговаривались и не умели ценить паузы.

Мэй улыбнулась. Она поправила фитиль масляной лампы. Натянутый холст вспыхнул тёплым золотом. Девушка подняла трости, и на ширме появились очертания Синих скал и бамбуковых хижин.

Зрители притихли. Мэй заговорила, её голос был ровным, неторопливым и гулким, словно капли воды, падающие в пустой кувшин. Спектакль начался.

— В деревне у подножия Синих скал каждого знали по прозвищу, — прозвучало за полотном.

На ширме появился плоский силуэт со сгорбленной спиной. На его тонком резном запястье едва заметно покачивалась бусина.

— Старого лекаря звали Глухой Бамбук. Он почти никогда не открывал рта, а на любые вопросы лишь кивал или качал головой. На его руке всегда были намотаны тяжёлые чётки из темно-синего лазурита. Когда старик шёл, камни тихо стучали друг о друга, и этот стук был единственным звуком, который он издавал. Жители считали его чудаковатым и неопасным.

С другого края полотна Мэй стремительно вывела вторую куклу — высокую, с поднятым вверх бамбуковым шестом и широко раскрытым в крике ртом.

— Его полной противоположностью был Громкий Клык — лучший ловец змей в округе. Его голос разносился над рисовыми чеками с раннего утра. Громкий Клык часами рассказывал в чайных о своих подвигах, поучал молодых охотников и утверждал, что знает повадки любого гада в Поднебесной.

Декорации на ширме сменились. Мэй опустила полосы тонкой кожи, превратив холст в густую бамбуковую чащу.

— Осенью в роще завелась редкая призрачная гадюка. Её укус лишал человека рассудка, а чешуя сливалась с сухими листьями так, что заметить её было невозможно.

Мэй резко перехватила трости. По правому краю полотна скользнула плоская тень ворот, у которых тут же заплясали силуэты перепуганных крестьян. В самый центр, расталкивая остальных, ворвалась высокая фигура с шестом. Мэй глубоко вдохнула и закричала изменённым, хвастливым голосом ловца змей:

— Я найду её к полудню! Змеи боятся смелых людей. Я выкурю её из любой норы!

Девушка плавно повела руками. Тень деревенских ворот медленно уплыла во тьму, а резные бамбуковые стебли призрачной чащи поплыли навстречу фигуркам людей. Мэй мерно покачивала трости кукол, создавая иллюзию долгого пути сквозь лес.

— Громкий Клык шумным шагом двинулся в чащу, — продолжила она уже прежним, спокойным тоном. — Он раздавал советы шедшим позади крестьянам. Его крики пугали птиц, а эхо разносилось между стволами. Глухой Бамбук молча шёл позади всех, привычно перебирая гладкие синие камни на запястье. К полудню они вышли на сухую поляну. Ловец змей увлёкся собственной речью и не заметил, как шорох его собственных шагов и громкий голос заглушили едва слышный свист в траве.

Мэй ловко подвела сверху тонкую извивающуюся нить — тень призрачной гадюки поднялась над сухими листьями прямо за спиной охотника. Ловец змей продолжал говорить, повернувшись к толпе. Крестьяне на ширме застыли в ужасе.

— Сквозь громкую речь ловца змей, которую нарушал только едва заметный для него самого стук лазуритовых чёток, вперёд шагнул Глухой Бамбук. Старик, чей слух годами настраивался на тишину леса, сумел различить змеиный свист и движение чешуи о землю даже сквозь чужие крики — задолго до того, как змея приготовилась к прыжку. Его рука в широком рукаве двигалась беззвучно. Ловкие пальцы перехватили шею гадюки в пяди от спины Громкого Клыка.

Фигурка охотника на полотне резко развернулась и замерла. Опущенный шест задрожал.

— Охотник обернулся и осёкся. Его лицо побледнело, а слова застряли в горле. Глухой Бамбук аккуратно опустил ядовитого гада в свой кожаный мешок и впервые за много лет посмотрел ловцу змей прямо в глаза.

Мэй сделала глубокую паузу, давая залу прочувствовать этот момент безмолвия.

— Старик не произнёс ни слова, — тихо продолжил голос за ширмой. — Он лишь молча повернулся к лесной тропе и пошёл обратно в деревню.

Резные стебли бамбука медленно уплыли за край ширмы. Мэй плавно повела поводья кукол, уводя силуэты людей вслед за стариком. На опустевшем светлом полотне на мгновение застыла лишь фигура Громкого Клыка с опущенным шестом, прежде чем тоже скрыться в темноте.

— Крестьяне молча двинулись обратно в деревню. Громкий Клык шёл позади всех, и до самых ворот никто больше не проронил ни слова.

Мэй плавно увела последнюю куклу вниз и задула масляную лампу. Полотно ширмы погасло. Снова воцарилась темнота, а в зале по ту сторону ткани люди ещё очень долго сидели в тишине.

Последняя лепёшка

В зале было тихо. Зрители всё ещё помнили безмолвный финал прошлого спектакля, и в тишине ожидали. Никто больше не суетился и не шуршал.

За кулисами Мэй аккуратно положила на ладонь новую фигурку. Силуэт хрупкой на вид девушки. Полотно ширмы снова окрасилось тёплым жёлтым светом масляной лампы. Мэй подняла бамбуковые трости, и на белом холсте появились очертания покосившейся хижины и хрупкой девушки.

Спектакль начался.

Голос Мэй за кулисами звучал негромко, но его было слышно в каждом углу зала.

— Времена бывают лёгкими, подобно весеннему ветру, а бывают тяжёлыми, подобно затяжной непогоде. В глухой провинции, где земля в тот год была лишь из камней и сорных трав, жила одинокая девушка. Её звали Сюэ. Год выдался для неё самым тяжёлым: запасы риса подошли к концу, крыша хижины протекала от бесконечных дождей, а в очаге давно остыла зола. Голод и одиночество сковали её жизнь. Сюэ казалось, что эта беспросветная нужда никогда не закончится.

На полотне ширмы Мэй ловко покачала куклу девушки, которая бессильно опустилась на колени у холодного домашнего алтаря. За краем полотна послышались глухие удары — Мэй постучала бамбуковой палочкой по дереву, имитируя раскаты грома и шум бури. Затем она резко опустила сверху ширмы очень тонкие, колышущиеся полосы тёмной кожи, создавая на белом полотне иллюзию сплошных потоков ливня и яростных порывов ветра, налетевших на хижину. Вместе с бурей на полотно опустилась темнота — Мэй отодвинула лампу, оставив лишь узкий, колеблющийся луч света, похожий на грозовое небо.

— Ночью, когда ливень и ветер грозили сорвать последние доски с крыши, в дверь Сюэ отчаянно и еле слышно постучали.

Мэй вывела на ширму тень новой фигуры — изнеможённого путника, который едва держался на ногах и опирался на сломанный посох. Он упал прямо у порога.

— Сюэ едва могла подняться от слабости, но открыла засов. На пороге лежал человек, укутанный в промокший плащ. Он был без сознания и едва дышал. В доме у девушки не осталось ничего, кроме горсти сухого чая и последней лепёшки, которую она берегла для себя. Сюэ понимала: если она отдаст этот хлеб, то сама останется ни с чем. Но, глядя на умирающего, она без колебаний развела в очаге слабый огонь из последних щепок, размочила часть лепёшки в горячей воде и по каплям влила её в сухие губы путника.

Мэй плавно переместила бамбуковые трости, и на ширме тень Сюэ медленно потянула изнеможённую фигуру вглубь хижины. Одним точным движением девушка уложила силуэт путника на циновку. Свободной рукой Мэй поднесла маленькую бамбуковую лучину прямо к изнанке очага. На полотне взметнулись резные искорки огня, и хижина изнутри осветилась чуть ярче. Она мгновенно озарилась живым, колеблющимся светом разгоревшегося пламени. Сюэ устроилась у циновки, и на полотне её тень замерла в недвижном ожидании.

— Всю ночь буря сотрясала дырявую кровлю. Сюэ не смыкала глаз. Она сидела у циновки чужака, поддерживая в очаге едва заметное тепло и прислушиваясь к его прерывистому дыханию. К утру, когда ливень наконец утих, путник пошевелился и открыл глаза.

Мэй аккуратно погасила догоревшую лучину и плавно пододвинула лампу обратно и слегка повернула её, меняя угол света. На ширме густая ночная темнота отступила, уступая место рассветным лучам, заливающим всё полотно. В этом утреннем свете Мэй едва заметно качнула трость лежащей куклы, показывая, как путник медленно поворачивает голову.

— Свет раннего солнца пробился сквозь щели в бамбуковой стене и упал на исхудавшее лицо путника. Девушка наклонилась к нему и замерла, боясь поверить своим глазам. Из-под грязного капюшона на неё смотрел старший брат Ган, которого она не видела много лет и давно считала погибшим на чужбине.

На ширме Мэй бережно сблизила фигурки людей. Тень Сюэ наклонилась к лежащему путнику, и их руки соединились в объятии на фоне светлого полотна. Зрители в зале затаили дыхание. Голос Мэй за кулисами стал мягче:

— Ган ушёл из дома ещё подростком, в поисках работы, и все эти годы от него не было никаких вестей. Отрезанный от родных краёв расстоянием, он не знал, что случилось с его семьёй. Но в эту ночь и непогоду судьба привела его именно к тому единственному порогу, где его были готовы спасти.

Голос Гана, озвученный Мэй, звучал слабо, но уверенно:

— Я искал тебя весь этот долгий год, Сюэ. Я работал на каменоломнях и на дальних заставах, терпел лишения, но сумел сберечь то, что заработал. Вчера ночью, когда силы окончательно покинули меня посреди бури, я увидел в темноте очертания старого дерева. Я не мог разглядеть его во мраке, но сердце подсказало, что это наш порог.

На полотне ширмы фигурка Гана протянула девушке тяжёлый кожаный мешок.

— Теперь в наш дом больше никогда не придёт голод. Мы сможем починить кровлю, купить семена и завести своё хозяйство. Мы больше не будем голодать и жить в нужде. Наша слива обязательно зацветёт как раньше. Вот увидишь.

Фигурки Гана и Сюэ на ширме замерли, обнявшись на фоне светящегося прямоугольника хижины. Буря на полотне окончательно утихла. Мэй мягко взмахнула рукавом, и мимо окон кукольного дома полетели первые резные лепестки, возвещая о приходе весеннего тепла.

В зале стояла полная тишина. Никто не шевелился.

Мэй плавно увела трости кукол вниз, за деревянную рамку ширмы. Она наклонилась и лёгким выдохом задула масляную лампу.

Белое полотно мгновенно погасло, воцарилась темнота. Но в зале ещё долго царило глубокое, благоговейное тепло, словно огонь из маленького очага Сюэ согрел сердце каждого, кто сидел в этот вечер перед ширмой.

Белый шёлк

После истории о Сюэ и её брате люди в зале начали понимать, что ширма Мэй не просто развлечение. Она является зеркалом, в котором каждый может увидеть изгибы собственной судьбы.

За кулисами Мэй зажгла масляную лампу. Белое полотно очередной раз озарилось ровным, тёплым светом. Девушка подняла бамбуковые трости, и на ширме появились чёткие очертания оживлённой городской улицы с резными воротами частного театра.

История началась. Голос Мэй за кулисами звучал плавно и размеренно.

— Времена испытывают человека по-разному. Кого-то они проверяют голодом, а кого-то — отнятым делом. В торговых рядах большого города жил молодой мастер по имени Цинь. Он владел небольшим кукольным подворьем, где вырезал из дерева удивительных объёмных марионеток для своих представлений. Но в тот год соседний амбар расширили, и прямо перед фасадом подворья Циня возвели глухой деревянный навес. Первый этаж полностью погрузился в темноту, прохожие больше не заглядывали внутрь, а ремесло мастера остановилось. Большое окно его театра, бывшее раньше светлой витриной, теперь выходило в глухой сумрак под навесом.

Мэй резко опустила сверху ширмы широкую чёрную декорацию навеса. Яркая городская улица исчезла, и на полотне остался лишь узкий луч света, падающий из-за края холста. Вся комната Циня превратилась в тёмную коробку.

— Цинь был в отчаянии. Он целыми днями сидел в этой темноте у окна первого этажа, зажёгши лишь маленькую масляную лампу на верстаке. Однажды Цинь крутил в руках одну из своих деревянных кукол, считая, что навес навсегда лишил его будущего. Лампа отбросила от игрушки на стену тёмную, размытую и некрасивую тень. Цинь посмотрел на окно, затем на тень, и понял: если сейчас в его комнате темно, и за окном тоже сумрачно, то его окно изнутри может стать светящимся холстом для прохожих.

На ширме фигурка Циня подняла маленькую марионетку к оконному проёму. Мэй ловко наклонила дополнительную лучину, показывая зрителям, как свет бьёт изнутри комнаты на оконную раму.

— Цинь взял кусок тонкой ослиной кожи, которая оставалась в мастерской. Он вырезал из неё плоский, лёгкий и ажурный силуэт птицы, к которому прикрепил тонкие бамбуковые палочки для управления крыльями. Мастер натянул белый шёлк прямо на раму окна, поставил сзади лампу и прижал кожаную птицу к ткани.

Декорация на ширме изменилась. Окно первого этажа на полотне вдруг вспыхнуло ярким светом. Вокруг него по-прежнему царил сумрак под навесом, но внутри светящегося оконного проёма задвигалась крошечная, изящная тень. У подножия подворья Циня на ширме начали собираться фигурки уличных прохожих.

— Люди на улице останавливались и застывали от изумления. Прямо перед ними, ярко вспыхнул белый шёлк в оконной раме, и на нём, точно живая, плавно и чётко летела тень птицы. На это волшебное окно у кукольного подворья Циня мгновенно начали собираться толпы. Глухой навес, который должен был погубить его ремесло, создал ту самую необходимую темноту и подарил городу первое представление театра теней.

Фигурки прохожих и само подворье медленно растворились в темноте по краям ширмы. На опустевшем полотне остался лишь один светящийся квадрат окна, в котором Мэй плавно опустила крылья кукольной птицы.

В зале стояла тишина. Зрители смотрели на светящуюся ширму, понимая, что прямо сейчас они сидят точно так же, как те уличные прохожие стояли у окна Циня сотни лет назад.

Мэй наклонилась и мягким выдохом задула масляную лампу. Полотно погасло, вернув темноту, но уже не мрачную, а готовую в любую секунду подарить новое чудо.

Золотая клетка

В зале зрители сидели молча, боясь нарушить тишину. Они всматривались в темноту ширмы, ожидая новой истории.

За кулисами Мэй аккуратно поправила фитиль масляной лампы, сделав его длиннее. Холст вспыхнул ровным, янтарным светом. Девушка подняла бамбуковые трости, и на ширме появились изящные очертания императорского сада с резными беседками и гнущимися ветвями ив. Затем подняла ещё трости и появились люди.

Рассказ начался. Голос Мэй звучал негромко, уводя зал за собой.

— В цветущей провинции у Великих озёр правил владыка по имени Янь. Он верил, что его власть абсолютна, а любое существо на его земле должно подчиняться его воле. Однажды Янь устроил пышный пир в своём саду. В самый разгар его помпезной речи на ветку старой ивы опустилась маленькая, невзрачная птичка. Она запела. Своим пением она перебила речь правителя. Её голос был сродни журчанию чистого весеннего ручья и привлекал большее внимание, нежели речи владыки.

На полотне ширмы появился силуэт небольшой птички, которая села на ветку ивы. Мэй покачала её хрупкий силуэт на ветке. С другого края холста стремительно выдвинулась высокая фигура Яня с поднятой в гневном жесте рукой.

— Правитель был взбешён тем, что какая-то птаха смеет нарушать его речи и пышный пир. Не желая ни в чем разбираться, он авторитарно приказывает слугам поймать её и заточить в клетку. По его указу мастера принесли роскошную клетку из чистого золота. Слуги накрыли ветку сетью и заперли маленькую певунью за золотыми прутьями. Янь хотел, чтобы птичка пела только в его покоях и только по его приказу.

Мэй плавно подвела к центру ширмы декорацию золотой клетки. Маленькая птичка оказалась внутри.

— Но как только засов защёлкнулся, то на глазах у ошеломлённого правителя силуэт птахи внутри клетки вдруг начал терять очертания. Резные прутья осветились изнутри, и птичка превратилась в призрачный, извивающийся дым великого Дракона вод. Великий дух, обладавший силой крушить скалы и поворачивать реки вспять, не стал разрушать дворец заносчивого владыки. Его силуэт плавно скользнул сквозь золотые прутья, взмыл ввысь и полностью растворился в небе. Клетка осталась абсолютно пустой.

Мэй резко убрала дополнительный источник света. На полотне погасли яркие ивы сада, а вместо них снизу ширмы поднялись резные силуэты высохших, потрескавшихся стволов деревьев и холмов.

— На следующий же день беда пришла в провинцию. Колодцы опустели, реки отступили от берегов, а земля покрылась глубокими трещинами. Вода уходила, забирая с собой жизнь.

Мэй плавно убирала с полотна силуэты высохших холмов. На ширме появился роскошный тронный зал, где на возвышении восседала фигура Яня, а вокруг замерли миниатюрные фигурки его слуг.

— Впавший в ярость Янь приказал срочно достать воду или казнить всех, кто ослушается её найти. В этот момент в тронный зал вошёл старый мудрец по имени Ло. Старик опирался на сухую бамбуковую палку, но его голос заставил правителя замолчать.

Мэй вывела на ширму согнутую фигурку старика, которая остановилась прямо перед троном Яня. Голос Мэй за кулисами стал строгим и глубоким:

— Ты запер не птицу, Янь, — произнёс старик, покачивая головой, изменённым голосом Мэй. — Ты запер само сердце этих земель. Великий Дракон принимал облик малой, скромной птахи, чтобы не пугать людей своим грозным видом. Его песня питала каждый ручей, каждую реку и наполняла не только наши Великие озёра, но и чаши рисом. Теперь великий дух, оскорблённый твоей гордыней, покинул наши края. Если ты не найдёшь его в выжженных горах и не вернёшь — все умрут.

Фигурка Яня на полотне медленно опустила голову. Мэй плавно увела куклу старика Ло за границы ширмы, оставив правителя наедине с пустой золотой клеткой.

— Впервые в жизни Янь ощутил, как его абсолютная власть обратилась в полное бессилие перед обрушившейся засухой на его земли и погибающим от голода народом. Страх и стыд сломали его заносчивость. Правитель снял свои роскошные шёлковые одежды, отказался от охраны, взял в руки посох, кромку хлеба, хулу с водой и один ушёл в безводные, раскалённые горы.

Картинка на ширме пришла в движение. Очертания дворца скрылись, и навстречу одинокой кукле Яня поплыли острые, безжизненные скалы. Мэй покачивала фигурку правителя, показывая, как тяжело он ступает по выжженной земле, спотыкается, но упрямо продолжает идти вперёд.

— Семь дней и семь ночей он искал духа, стирая ноги в кровь и деля с крестьянами, которых встречал на своём пути, последние капли затхлой воды. Гордость покинула его сердце, оставив лишь изнеможение и искреннюю скорбь за свою провинцию и живущих в ней людей. На восьмое утро, добравшись до самой высокой и заброшенной вершины, где камни плавились от зноя, Янь увидел её. Маленькая птичка сидела на краю сухого обрыва и безмолвно смотрела вниз на умирающую долину.

Мэй бережно подвела куклу Яня к правому краю ширмы, где на вырезанном скальном уступе замер силуэт птахи. Правитель на полотне медленно опустился на колени.

— Янь склонил голову до самой земли и сказал: «Я хотел, чтобы ты служила моей гордыне», — прозвучал слабый, сорванный голос правителя, озвученный Мэй. — «Но теперь я умоляю тебя не ради себя. Спаси моих людей, мой народ в провинции. Возьми мою жизнь, если я прогневал тебя, но верни воду в долину.»

Мэй за кулисами замерла, удерживая кукол в полной неподвижности, давая залу прочувствовать этот момент.

Маленькая птичка вспорхнула с обрыва. И как только её лапки оторвались от камня, полотно ширмы засветилось ярким, ослепительным светом. Силуэт птахи мгновенно вырос, превратившись в огромный, извивающийся силуэт великого Дракона, который закрыл собой все небо над скалами.

Мэй резко опустила сверху тёмные кожаные полосы, и на выжженные холмы на ширме обрушились сплошные, тяжёлые потоки спасительного ливня. Озера на полотне мгновенно налились светом, возвращая жизнь иссохшей провинции.

— Огромный силуэт Дракона сделал прощальный круг над головой склонившегося правителя и растаял в тяжёлых грозовых тучах.

На ширме остался лишь большой светлый прямоугольник обновленной земли и Янь, одиноко стоящий под дождем.

В зале никто из зрителей не решался пошевелиться, словно капли этого кукольного грозового ливня сошли с холста и омыли душу каждого.

Мэй наклонилась к верстаку и задула масляную лампу. Белый холст мгновенно погас, погрузив зал в темноту, унося великого Дракона обратно в глубины древних легенд.

В диких Черных скалах

За бамбуковой ширмой Мэй подготовила кукол для очередного представления. Зрители в зале молча ожидали. Мэй зажгла масляную лампу, и полотно окрасилось мягким золотом. На белом холсте появились резные, острые очертания неприступных, мрачных гор.