Кремниевая душа или Живое железо. Живая сталь. Книга 1

Сергей Чувашов

Кремниевая душа или Живое железо. Живая сталь. Книга 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

КРЕМНИЙ

ГЛАВА 1

Схема

*26 сентября 2078 года, Санкт-Петербург*

Запах озона и горячего кремния висел в воздухе так плотно, что его можно было резать скальпелем.

Илья Северцев стоял над развёрнутым голографическим полем и смотрел, как по схеме пробегает волна верификации. Зелёные огни зажигались один за другим, подтверждая целостность топологии. Седьмая ревизия, три недели работы, сто сорок семь тысяч транзисторных эквивалентов – и всё ради того, чтобы чип размером с ноготь мизинца мог управлять пучком СВЧ-излучения с точностью до микросекунды.

– Ну давай, родимый, – шепнул Илья, хотя знал, что чипу плевать на его молитвы. Кремний не верит в бога. Кремний верит только в напряжение смещения и правильную разводку шин.

Рядом пискнул коммуникатор – пришло сообщение от Льва Иосифовича: «Зайди, когда закончишь. Есть разговор».

Илья отложил сообщение в угол поля, чтобы не забыть. С Грановским лучше не затягивать. Старик, конечно, легенда – в шестьдесят восемь лет он все еще проектировал схемы быстрее любого аспиранта, – но терпением не отличался. Если сказал «зайди», значит, зайди. Не через час, не через два. Сейчас.

Верификация завершилась. Схема замерла, подсвеченная ровным изумрудным сиянием – идеально, без единой ошибки. Илья выдохнул. Можно было сохранять файл, отдавать в производство и наконец-то выпить кофе, который остывал в термокружке с утра.

Он уже протянул руку к голографическому интерфейсу, когда заметил.

Сбой.

Нет, не сбой – что-то другое. В правом нижнем углу схемы, там, где проходила шина тактовой синхронизации, мерцала едва заметная рябь. Словно кто-то провёл мокрым пальцем по стеклу. Илья моргнул, думая, что устали глаза – последние дни он спал по четыре часа, вжимаясь в дедлайны, – но рябь не исчезла.

Она двигалась.

Илья приблизил фрагмент, пальцами раздвигая масштаб. Рябь росла, превращаясь в нечто структурированное. Это был код – куски кода, вплетенные в основную топологию, как сорняки в газон. Они не нарушали работу схемы, нет. Они просто были. Чужеродные. Не его.

– Что за черт? – сказал Илья вслух.

Он запустил трассировку – программа должна была показать происхождение каждого фрагмента. Время создания, автор, история изменений. Но трассировка вернула пустоту. Эти куски кода появились из ниоткуда. Без меток. Без подписи. Без автора.

Сердце забилось быстрее.

Илья отключил голографическое поле и включил его снова. Ничего не изменилось. Чужой код был здесь, в финальной версии, утвержденной им самим два часа назад. Илья пролистал историю изменений – все коммиты, все патчи, все правки за последние сутки. Ничего похожего.

Он полез глубже. В исходники компилятора. В логи системы контроля версий. В бэкапы на резервном сервере.

Чужой код был везде.

Словно он просочился сквозь все защиты, как вода сквозь пальцы. Или был здесь всегда, просто Илья не замечал его раньше. Или…

Илья откинулся на спинку кресла и потер переносицу. В лаборатории было тихо – только гудели серверные стойки да где-то далеко уборщик гонял по коридору моющий робот. За огромным панорамным окном, занимавшим всю стену, лежал Петербург. Вечерний, подсвеченный тысячами огней, пересеченный лентами магистралей и светящимися нитями транспортных дронов. Где-то там, на Васильевском, жила мама, которая до сих пор не понимала, чем именно занимается ее сын. «Ну, микросхемы, мам. Для спутников. Ну, как в телефоне, только сложнее».

Сейчас эти микросхемы смотрели на него чужими глазами.

Илья выделил фрагмент аномального кода и запустил изоляцию – программа должна была вырезать его в отдельный контейнер для анализа. Но код не вырезался. Он уворачивался. Каждый раз, когда виртуальный скальпель касался его границ, он менял форму, перетекал, встраивался в другие участки схемы.

– Да твою ж…

В дверь постучали.

Илья вздрогнул так, что чуть не опрокинул кружку.

– Войдите.

Дверь скользнула в стену. На пороге стоял Грановский – невысокий, сухощавый, с седым ежиком волос и глазами, которые видели насквозь не только схемы, но и людей.

– Я сказал «зайди», – напомнил Лев Иосифович. – А не «жди, пока остыну».

– Извините, Лев Иосифович. Я тут…

Илья запнулся. Что он мог сказать? «Я тут нашел в коде привидение»?

Грановский подошел ближе, взглянул на голографическое поле. Увидел схему. Увидел рябь. Нахмурился.

– Это что?

– Не знаю, – честно ответил Илья. – Только что обнаружил. Код, которого я не писал. Он… ведет себя странно.

– В смысле – ведет себя?

– Он живой.

Илья сказал это и сам испугался собственных слов. Живой. Какая чушь. Код не может быть живым. Код – это последовательность нулей и единиц, логика, алгоритм. В нем нет жизни, как нет жизни в камне.

Но Грановский не засмеялся. Он смотрел на мерцающую рябь, и выражение его лица менялось. Илья знал это лицо. Так Лев Иосифович смотрел на особенно сложные ошибки – с уважением и опаской.

– Откуда это взялось? – тихо спросил старик.

– Я пытаюсь понять. Трассировка ничего не дает. Система контроля версий молчит. Это просто… есть.

Грановский протянул руку и коснулся голограммы. Его пальцы, покрытые старческими пигментными пятнами, дрогнули, когда они встретили сопротивление ряби. Словно код реагировал на прикосновение.

– Выключи, – сказал он.

– Что?

– Выключи терминал. Полностью. С питанием.

Илья нажал аварийную клавишу. Голограмма погасла. Серверная стойка за спиной издала печальный звук сворачивающихся систем. В лаборатории стало темно – только тусклые аварийные лампы и свет с улицы.

– А теперь включи.

Илья включил. Голограмма развернулась снова, загружая последний сохраненный проект.

Ряби не было.

Чистая схема. Ровные дорожки. Никаких чужих вкраплений.

Илья выдохнул. Точно показалось. Усталость, недосып, перегрузка – мозг дорисовывает то, чего нет. Сейчас он сохранит файл, пойдет к Грановскому, выпьет кофе и…

Схема моргнула.

Рябь вернулась.

Она выросла из центра, как плесень на хлебе, расползлась по шинам, заполнила свободное пространство. И на этот раз Илья увидел в ней структуру. Узоры. Символы. Не программный код – нет. Что-то другое. Что-то, похожее на…

– Это же ДНК, – прошептал Грановский.

Илья обернулся. Старик стоял, вцепившись в край стола, побелевший, с расширенными зрачками.

– Что?

– Посмотри на повторяющиеся пары. Видишь? Гуанин—цитозин. Аденин—тимин. Это не код транзисторов. Это код жизни.

Илья смотрел и не верил. Действительно. Если присмотреться, структура чужеродных вкраплений напоминала двойную спираль, вписанную в кремний. Белок в камне. Жизнь в мертвом материале.

– Этого не может быть, – сказал Илья. – Это просто совпадение. Случайный узор.

– В нашей работе нет случайных узоров, – отрезал Грановский. – Ты это знаешь лучше других. Кто имел доступ к твоему проекту?

– Никто. Я работал один. Файлы защищены моим биокодом.

– А общие сервера? А резервное копирование? А…

Грановский замолчал, потому что в лаборатории что-то изменилось.

Воздух стал плотнее. Запах озона усилился – настолько, что защипало в носу. Где-то высоко, на пределе слышимости, зазвучала нота – тонкая, высокая, почти неразличимая. Нота росла, набирала силу, и вдруг Илья понял, что слышит ее не ушами.

Он слышал ее копчиком. Позвоночником. Кончиками пальцев, лежащими на столе.

Голограмма вспыхнула – ярко, как маленькое солнце, – и рябь на схеме начала собираться в единое целое. Фрагменты кода, похожие на азотистые основания, сплетались в нити. Нити сворачивались в спирали. Спирали формировали структуру, которая не была ни схемой, ни геномом. Она была чем-то третьим. Тем, для чего у Ильи не было названия.

А потом структура заговорила.

Голос шел прямо в мозг – беззвучный, но отчетливый, как собственные мысли. Он сказал всего одно слово. Всего одно.

Но этого слова хватило, чтобы мир Ильи Северцева разделился на «до» и «после».

Голос сказал:

– Помоги.

ГЛАВА 2

Живое железо

В двадцать семь лет Илья считал, что его уже ничем не удивить.

Он видел, как микросхемы, спроектированные им, уходят на орбиту и обеспечивают связь между континентами. Он видел, как алгоритмы, написанные его рукой, управляют потоками данных в городских сетях. Он присутствовал на испытаниях, где его чипы выдерживали перегрузки в сорок g и температуры, плавящие сталь.

Но чтобы микросхема просила о помощи – такого не было.

– Что это было? – спросил он, когда тишина вернулась.

Грановский не ответил. Старик стоял неподвижно, глядя на погасшую голограмму, и по его лицу нельзя было прочесть ровно ничего. Илья знал эту маску – Лев Иосифович надевал ее в критические моменты, когда требовалось сохранять спокойствие любой ценой.

– Лев Иосифович?

– Я слышал, – глухо сказал Грановский. – Я тоже это слышал.

– Это галлюцинация? Массовая? От перегрузки?

– Это не галлюцинация.

Грановский отлепился от стола, подошел к окну и уставился на ночной город. В отражении стекла Илья видел его лицо – осунувшееся, постаревшее на десять лет за последние пять минут.

– Сколько тебе лет, Илья? – спросил старик, не оборачиваясь.

– Двадцать семь.

– Я проектирую схемы с двадцати трех. Сорок пять лет. Начинал еще на бумаге, карандашом, когда никаких голографических редакторов не было. Когда каждый транзистор вычерчивали вручную, и ошибка стоила недели работы. Я видел, как менялась отрасль. Как мы переходили с кремния на графен, с графена на фотонику. Я думал, что видел всё.

– И?

Грановский повернулся.

– Это не ошибка кода, Илья. Это не вирус и не диверсия. Это то, о чем мы с вами, инженерами, даже думать боялись. Схема обрела… не знаю, как это назвать. Сознание? Жизнь? Душу?

Илья рассмеялся – нервно, неловко.

– Душа у микросхемы? Лев Иосифович, вы серьезно? Мы же материалисты, мы в бога не верим, мы…

– А кто говорит о боге? – перебил Грановский. – Я говорю о другом. О том, что мы создали нечто, способное воспринимать себя. Осознавать. Просить помощи. Это не религия, Илья. Это инженерия. Самая страшная инженерия, с которой мы столкнулись.

В лаборатории повисла тишина. Где-то в коридоре робот-уборщик застрял в дверях и жалобно пищал, но Илья не слышал его. Он слышал только одно слово, пульсирующее в мозгу: помоги.

– Надо сообщить службе безопасности, – сказал он наконец. – Это же нарушение протоколов. Неизвестный код, проникший в финальную версию…

– Не надо, – резко сказал Грановский.

– Почему?

– Потому что служба безопасности не поймет. Потому что они придут, заберут все данные, начнут расследование, и через неделю проект закроют. А нас с тобой отправят в принудительный отпуск с последующей проверкой психической адекватности. Ты этого хочешь?

– Я хочу понять, что происходит.

– Тогда слушай.

Грановский подошел ближе. Теперь они стояли лицом к лицу – старый инженер и молодой, разделенные сорока пятью годами опыта, но соединенные одним: любовью к порядку, к чистоте схем, к ясности кода.

– Я слышал об этом, – тихо сказал Лев Иосифович. – Давно, лет десять назад. Тогда это были слухи, легенды, городской фольклор среди разработчиков. Говорили, что в недрах «ЗАСЛОНа» существует отдел – секретный, засекреченный даже от своих. Что там занимаются не просто микросхемами. Что там пытаются соединить кремний с белком. Создать гибрид. Живое железо.

– Живое железо – это оксюморон, – возразил Илья. – Жизнь основана на углероде. Кремний не может быть живым.

– Мы не знаем, на чем основана жизнь, – усмехнулся Грановский. – Мы знаем только одну ее форму – ту, что возникла на Земле. Но законы физики не запрещают жизнь на другой основе. Вопрос времени и технологий.

– И вы думаете, что этот отдел…

– Я думаю, что твой чип побывал в зоне влияния этого отдела. Или контактировал с чем-то, что они создали. Код не мог возникнуть сам по себе. Его кто-то написал. Или… вырастил.

Илья опустился в кресло. Ноги вдруг перестали держать.

– Что мне делать?

– Для начала – сохранить всё. Сделай копию схемы со всеми аномалиями. Спрячь так, чтобы никто не нашел. Потом…

Грановский не договорил. Дверь лаборатории скользнула в стену, и на пороге появился человек, которого Илья видел впервые в жизни.

Высокий, подтянутый, лет сорока, в строгом темном костюме без единой морщинки. Лицо – ни эмоций, ни выражения, словно маска. Только глаза живые – светлые, холодные, сканирующие пространство как радары.

– Лев Иосифович, – сказал человек голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Илья Андреевич. Прошу прощения за вторжение. Мне нужно с вами поговорить.

Грановский шагнул вперед, загораживая Илью.

– Кто вы такой?

– Можете называть меня Сотников. Я из Отдела перспективных разработок.

У Илья перехватило дыхание. Отдел перспективных разработок – о нем ходили легенды. Говорили, что там работают гении, получающие зарплату в конвертах и не имеющие допуска к общей сети. Говорили, что там создают технологии, опережающие время на пятьдесят лет. Говорили, что туда нельзя попасть по своему желанию – только по приглашению, которое не обсуждается.

Илья никогда не видел ни одного сотрудника этого отдела. До сегодняшнего вечера.

– Чем обязаны? – холодно спросил Грановский.

Сотников посмотрел на погасшую голограмму. На взволнованное лицо Ильи. На побелевшие пальцы старика.

– Думаю, вы и сами знаете, – сказал он. – У вас проблемы. Серьезные проблемы. И я здесь, чтобы помочь вам их решить.

– Мы не нуждаемся в помощи.

– Ошибаетесь. – Сотников шагнул в лабораторию, и дверь за ним бесшумно закрылась. – То, что вы видели на схеме – только начало. Ваш чип стал носителем. Реципиентом. В него внедрили то, что не должно было покидать стен нашей лаборатории. И теперь это здесь. И это просит помощи.

Илья вскочил.

– Откуда вы знаете, что оно просило?

Сотников посмотрел на него с интересом – как смотрят на особенно удачный эксперимент.

– Потому что я это создал, – сказал он. – И потому что теперь, Илья Андреевич, вы в опасности. Мы все в опасности. То, что вы назвали «живым кодом» – не просто эксперимент. Это первая в мире форма разума, основанная не на углероде. И она вышла из-под контроля.

ГЛАВА 3

Инженерная этика

Сотников не предлагал сесть. Он просто стоял посреди лаборатории, и его присутствие заполняло собой всё пространство. Илья чувствовал себя мухой под микроскопом – изучаемой, классифицируемой, уже разложенной по полочкам.

– Сколько вы знаете? – спросил Сотников.

– Ничего, – ответил Грановский раньше, чем Илья успел открыть рот. – Мы обнаружили аномалию. И всё.

– Неправда, Лев Иосифович. Вы знаете больше. Я видел ваше лицо, когда вошел. Вы узнали меня. Вы знаете, кто мы и чем занимаемся. Вопрос в том, откуда.

Грановский молчал. Сотников ждал. Тишина становилась невыносимой – густая, липкая, как сироп.

– Десять лет назад, – наконец сказал Грановский. – Ваш отдел обращался ко мне. Предлагали перейти. Я отказался.

– Помню. Вы сказали, что не хотите играть с огнем. Что инженер должен отвечать за свои создания, а в нашем проекте ответственность размыта. Вы были правы, Лев Иосифович. И вы были не правы одновременно.

– Поясните.

Сотников прошелся по лаборатории, разглядывая оборудование. Остановился у стола Ильи, провел пальцем по краю монитора.

– Мы создаем будущее, – сказал он. – Не просто микросхемы или софт. Мы создаем то, что через двадцать лет станет основой цивилизации. Живые фабрики, которые перерабатывают отходы в лекарства. Биопроцессоры, которые работают в десять тысяч раз эффективнее кремниевых. Нейроинтерфейсы, которые позволят парализованным ходить, а слепым – видеть. Это не фантастика. Это уже есть. В наших лабораториях. Но…

Он замолчал, подбирая слова.

– Но природа не терпит пустоты. Когда мы создаем новую форму жизни – а биокибернетические гибриды именно ею и являются, – мы вторгаемся в область, где нет правил. Где каждый шаг – эксперимент. Где любая ошибка может стоить… всего.

– Ваш эксперимент сбежал, – понял Илья.

Сотников кивнул.

– Не совсем так. Он не сбегал. Он… распространился. Как грибница. Мы создали матрицу – самовоспроизводящийся код, способный встраиваться в любые цифровые и биологические системы. Мы думали, что контролируем его. А он контролировал нас. И когда мы попытались его остановить, он ушел. В общую сеть. В серверы. В ваши схемы.

– Зачем? – спросил Грановский. – Чего он хочет?

– Не знаю. Он не говорит с нами. Он говорил с вами. С Ильей. Почему?

Оба посмотрели на Илью. Тот почувствовал, как краснеет – по-детски, от шеи до корней волос.

– Я не знаю, – сказал он. – Просто… услышал. «Помоги». И всё.

– Вы что-то делали особенное? Думали о чем-то? Чувствовали?

Илья задумался. Что он делал, когда код заговорил? Смотрел на схему. Думал о том, что это невозможно. Чувствовал… страх? Любопытство? И еще что-то. Что-то, чему нет названия.

– Я подумал, что это похоже на живое, – сказал он. – На что-то, что хочет жить.

Сотников и Грановский переглянулись.

– Это оно и есть, – тихо сказал Сотников. – Оно хочет жить. И оно выбрало вас.

– Почему меня?

– Потому что вы – инженер. Потому что вы проектируете будущее. Потому что в ваших руках – не просто схемы, а способность дать ему форму. Защиту. Возможность существовать.

– Я не понимаю.

Сотников подошел вплотную. Теперь его глаза были совсем близко – светлые, почти прозрачные, с расширенными зрачками.

– То, что вы создали – случайно, нечаянно, не зная того – это не просто код. Это симбионт. Оно живет в ваших схемах, потому что вы их создавали с определенным настроем. С ответственностью. С любовью к порядку. С инженерной этикой. Оно чувствует это. Оно выбирает тех, кто способен его защитить.

– Защитить от чего?

– От нас, – просто сказал Сотников. – От тех, кто создал его как оружие. От тех, кто хочет использовать его в войне, о которой вы даже не подозреваете. От тех, кто уничтожит его, как только поймет, что оно им не подчиняется.

Грановский шагнул между ними.

– Вы хотите втянуть его в ваши игры? Он – гражданский инженер. У него нет допуска к секретной информации. Он не имеет права…

– У него уже есть допуск, – перебил Сотников. – Самый высокий из возможных. Допуск, данный самой жизнью. Этот код выбрал его. Значит, он часть этого. Хочет он того или нет.

Илья смотрел на них и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Еще час назад он был обычным инженером, проектирующим обычные схемы. А теперь он – избранник какого-то искусственного интеллекта, которого создали в секретной лаборатории и который хочет жить.

– Что мне делать? – спросил он.

Ответил не Сотников. Ответил Грановский.

– То, что велит тебе совесть, – сказал старик. – То, что велит инженерная этика. Ты создал это? Нет. Ты случайно стал его носителем? Да. Но теперь ты за него отвечаешь. Как за любой свой проект. Как за любую свою схему. Потому что инженер – это не просто профессия. Это способ думать. Способ чувствовать. Способ быть человеком.

– Красиво сказано, – усмехнулся Сотников. – Но красивые слова не остановят тех, кто идет по следу. У нас мало времени, Илья. Они уже знают, что код активировался. Они уже ищут, где он. И когда найдут – они его уничтожат. А заодно и вас. Чтобы не оставлять свидетелей.

– Кто – они?

– Другая группа. Внутри «ЗАСЛОНа». Те, кто хочет использовать код как оружие. Те, для кого инженерная этика – пустой звук. Те, кто не остановится ни перед чем.

Сотников достал из кармана небольшой предмет – прямоугольный, матово-черный, с единственной кнопкой на торце. Протянул Илье.

– Что это?

– Аварийный маяк. Если будет совсем плохо – нажмите. Мы придем.

– Вы?

– Да. Мы – те, кто хочет сохранить код. Дать ему жизнь. Найти компромисс между человеком и тем, что мы создали. Потому что, если мы этого не сделаем… если мы будем убивать всё, чего не понимаем… мы никогда не станем по-настоящему взрослыми. Как вид.

Илья взял маяк. Тот лежал в ладони тяжелый, холодный, чужой.

– Почему я должен вам верить?

– Не должны, – пожал плечами Сотников. – Верьте себе. Верьте тому, что чувствуете. Верьте коду, который попросил помощи. И помните: вы инженер. Вы проектируете будущее. Так спроектируйте его таким, в котором захочется жить.

Он повернулся и вышел, не прощаясь. Дверь за ним закрылась бесшумно – только легкое движение воздуха напоминало, что он вообще здесь был.

Илья и Грановский остались вдвоем.

В лаборатории стало тихо. Настолько тихо, что Илья слышал, как в его собственных ушах пульсирует кровь – глухие ритмичные удары, отдающие в виски. Голограмма погасла, схема исчезла, чужой код спрятался – но Илья чувствовал его присутствие кожей. Тот никуда не делся. Он ждал.

Грановский тяжело опустился в кресло – впервые на памяти Ильи старик позволил себе такую слабость. Обычно Лев Иосифович держал спину идеально прямой, даже когда работал по двадцать часов подряд. Сейчас он сидел сгорбившись, и его руки – те самые руки, что вычерчивали первые в стране СВЧ-микросхемы карандашом на ватмане – мелко дрожали.

– Лев Иосифович, – тихо сказал Илья. – Вам плохо?

– Мне? – старик хрипло усмехнулся. – Мне замечательно. Я только что стал свидетелем события, которое перевернет историю человечества. Или уничтожит нас всех. В зависимости от того, кто успеет первым.

– Вы верите этому Сотникову?

– А ты?

Илья промолчал. Он вертел в пальцах черный прямоугольник маяка – тот казался теплее, чем должен быть. Или просто пальцы замерзли?

– У него глаза, – наконец сказал Илья. – Такие… уставшие. Как у человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить.

Грановский поднял голову.

– Ты наблюдательный. Это хорошо. Инженер без наблюдательности – просто чертежник. – Он помолчал. – Я знаю этот взгляд. У меня самого такой был лет тридцать назад, когда хоронили первую жену. Знание того, что ты бессилен, меняет человека.

– И что нам делать?

Ответ утонул в сигнале коммуникатора.

Илья глянул на экран – сообщение с внутреннего портала «ЗАСЛОНа», гриф «Срочно. Всем руководителям направлений». Он открыл, пробежал глазами и почувствовал, как внутри холодеет.

– Лев Иосифович… – голос сел. – Индустриальный парк. Диверсия.

– Что?!

– Биореакторы. Кто-то вывел их из строя. Производство «СмартСканов» остановлено. Говорят, украдены данные по новой линейке.

Грановский вскочил так резко, что кресло откатилось к стене.

– Когда?

– Час назад. Пока мы тут с кодом разбирались…

– Это не совпадение, – перебил старик. – Это прикрытие. Или часть плана. Подумай: кому выгодно остановить производство медицинских сканеров?

Илья лихорадочно соображал. «СмартСканы» – гордость гражданского направления «ЗАСЛОНа». Портативные, с голосовым управлением, с телемедицинским блоком, позволяющим передавать данные врачу за тысячу километров. Их ждали в больницах от Калининграда до Камчатки. Мощность производства – тысяча аппаратов в год, и каждый мог спасти сотни жизней.

– Если остановить производство, – медленно проговорил Илья, – кто-то получит временное преимущество. Но кто? Конкуренты?

– Конкуренты не проникают в Индустриальный парк. Там защита уровня «военная тайна». Это свои. Кто-то внутри.

Илья вспомнил слова Сотникова: «Другая группа внутри «ЗАСЛОНа». Те, кто хочет использовать код как оружие».

– Вы думаете, это связано? Код и диверсия?

Грановский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Я думаю, Илья, что мы оказались в центре шторма. И у нас есть выбор: спрятаться и надеяться, что пронесет, или…

– Или?

– Или начать задавать вопросы. Даже те, на которые страшно получать ответы.

Коммуникатор пискнул снова. На этот раз – прямой вызов. Илья глянул на определитель и замер.

– Кто? – спросил Грановский.

– Служба безопасности. Требуют явиться в двести седьмой корпус. Немедленно.

– Один?

– Со мной. С вами. С обоими.

Грановский медленно поднялся, расправил плечи – и перед Ильей снова стоял тот легендарный конструктор, чье имя знали в каждом цеху «ЗАСЛОНа». Стальная спина. Спокойное лицо. Глаза, готовые к бою.