Измена

Это было безумие. Полное, абсолютное, преступное сумасшествие. Стоять на крыше чужого дворца в первом часу ночи с мужчиной в военном мундире, принимая от него цветы стоимостью в годовое жалование камеристки. Любой кодекс чести, любая глава из «Наставления благородной девице», которые она зубрила в детстве, требовали немедленного обморока или истерики.

Но вместо праведного гнева или паники внутри росло нечто огромное, горячее, заполняющее пустоту, оставшуюся после смерти матери. Ей вдруг показалось, что мать бы поняла. Графиня Елена всегда отличалась странным, почти мистическим взглядом на вещи. Она говорила, что судьба редко присылает гонцов в золоченых каретах. Чаще всего они приходят пешком, нарушая правила дорожного движения.

— Судьба, — вслух повторила Наталья свое собственное мимолетное воспоминание, глядя то на розу, то на освещенное золотым светом профиль Андрея. — Мне кажется, Ричард… простите, Андрей. Мне кажется, нас свело само провидение.

Имя «Ричард» сорвалось с губ случайно — отголосок тех самых дешевых готических романов в кожаных переплетах, которыми она тайком зачитывалась при свечах в своей унылой спальне, прячась от запаха лекарств и угасающей жизни. Романов о бледных героинях и страстных капитанах с туманным прошлым.

Андрей тихо, гортанно рассмеялся. Смех эхом отразился от дымоходов. — Провидение обычно сводит людей в гораздо менее живописных местах. Например, в очереди к дантисту. Или в канцелярии по сбору пошлин. Нет, Натали. Провидение здесь ни при чем. Это чистая физика. Закон притяжения массы. Когда в одной комнате собирается столько пустой породы, неизбежно возникает центр тяжести. Сегодня этим центром оказались вы. А меня просто затянуло в вашу орбиту.

Он сделал шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Теперь их разделяла лишь алая роза. Лепестки касались лацканов его зеленого мундира, оставляя на золотом шитье невидимые следы пыльцы.

— Позволите? — спросил он, и прежде чем она успела ответить, наклонился совсем близко.

Наталья почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в живот. Его губы — твердые, но удивительно теплые — коснулись сначала ее лба, прямо над переносицей. Легко, невесомо, словно ставя печать. Затем скользнули к виску, поймав выбившуюся прядь волос.

— Вы пахнете снегом и страхом, — прошептал он ей на ухо. Голос вибрировал, проникая под кожу. — Страхом перед тем, как сильно вы сейчас упадете.

— Я уже упала, — выдохнула она, не узнавая собственного голоса. Он стал хриплым, чужим.

— Тогда я обязан вас поймать.

Его рука отпустила талию, которую придерживала все это время, защищая от ветра, и переместилась ниже, властно, но бережно притягивая ее вплотную к своему телу. Наталья ощутила жесткую линию портупеи, твердость ремней, мускулистую сталь бедра. Он был сделан из войны, приказа и дисциплины. А она — из кружева невыплаканных слез и двух лет тишины. Столкновение этих материй высекало искры.

Вторая его рука зарылась в ее волосы, снимая остатки шпилек. Тяжелый узел рассыпался. Темная волна упала на плечи, путаясь с меховым воротником его ментика. Андрей зарылся лицом в эти волосы, глубоко втягивая воздух. — Господи, — пробормотал он глухо. — Что же ты делаешь со мной, девочка. Мы стоим на крыше. Нас ищут люди с ружьями. Мой полк завтра может выступать в маневры. А единственное, чего я хочу в целом мире — это целовать тебя, пока у меня не закончится кислород в легких.

Разум кричал Наталье, что нужно оттолкнуть его. Нужно вспомнить об отце, о разорванной репутации, о том, что первый мужчина, который целует девушку, определяет всю ее дальнейшую женскую судьбу. Но тело больше не подчинялось разуму. Оно плавилось, отвечая на жар его ладоней, прижимаясь теснее, инстинктивно ища защиты от пронизывающего ветра в кольце его рук.

Их губы встретились.

Это не был осторожный, воспитанный поцелуй кавалера на паркете. В нем не было места жеманности. Это был голод пустыни, встретившей воду. Андрей пил ее дыхание, осторожно, но настойчиво раздвигая языком сомкнутые зубы, исследуя, завоевывая, обещая. Он целовал ее так, словно имел на это полное право, дарованное свыше, и одновременно — так бережно, будто боялся разбить.

Одной рукой он продолжал держать ее затылок, не давая отстраниться, другой медленно гладил спину вдоль позвоночника, заставляя Наталью выгибаться дугой, льнуть к нему всем телом, чувствовать каждый шов его одежды своей кожей сквозь тонкую шерсть платья.

Мир перестал существовать. Исчез Париж внизу. Исчез гнев отца. Исчез сам факт того, что она стоит на ледяной черепице в декабре. Остался только вкус корицы и табака на его языке, запах дикой розы, прижатой между их телами, и оглушительный звон собственной крови.

Когда он наконец оторвался от нее, тяжело дыша, его чайные глаза казались абсолютно черными. Золотые искры в них погасли, уступив место бездне. Он смотрел на ее припухшие, влажные губы, на расфокусированный взгляд, и в его лице боролись хищник и джентльмен. Хищник явно проигрывал, но сдаваться не собирался.

— Нам нужно идти, — хрипло сказал он, отстраняясь ровно на дюйм, чтобы дать ей возможность дышать. — Пока крыша не обрушилась нам на головы от святотатства, которое мы здесь творим. И пока ваш отец не поднял на уши всю столичную полицию.

— Куда? — спросила Наталья, цепляясь пальцами за его мундир. Мысль о том, что он сейчас уйдет обратно в ночь, оставив ее одну с этой розой и звенящей пустотой внутри, была физически невыносимой.

— Ко мне, — ответил он так же просто, как давал команду заряжать ружья. — Моя квартира здесь недалеко, на улице Лафайет. Там есть камин. Горячий глинтвейн. И замки, которые открываются только изнутри. Оставаться здесь дольше — самоубийство. А я, знаешь ли, предпочитаю убивать врагов, а не себя.

Логика подсказывала, что соглашаться нельзя. Честь подсказывала, что нужно потребовать карету домой немедленно. Но та часть души Натальи, которая два года молчала, сгнивая заживо в черной парче, вдруг закричала во весь голос. Она хотела тепла. Хотела этого мужчину. Хотела продолжения этого невозможного сна.

Она посмотрела на розу в своей руке. Бархат лепестков под ночным небом стал почти фиолетовым. Цветок начал увядать от мороза, края лепестков темнели, сворачиваясь. Жизнь уходила из него стремительно.

— Пойдемте, — сказала она, крепче сжимая стебель, несмотря на укол проснувшегося шипа. Боль в пальце казалась единственным реальным доказательством того, что она не спит. — Только… дайте мне минуту.

Наталья подошла к самому краю парапета. Ветер рванул полы ее плаща, пытаясь сбросить вниз. Она размахнулась и разжала пальцы.

Алая роза полетела вниз, кувыркаясь в потоках воздуха. Мгновение — и она исчезла в темноте переулков, растворившись в тумане над Сеной. Словно жертвоприношение. Символ той прошлой, благоразумной Натальи, которая осталась стоять наверху замерзшей, окровавленной, но совершенно счастливой.

Она повернулась к Андрею. Подняла подбородок. В глазах больше не было растерянности выпускницы института. Там стояла спокойная решимость женщины, сделавшей свой выбор. — Ведите, — приказала она. — Глинтвейн звучит превосходно. И проверьте, надежны ли ваши замки.

Андрей отсалютовал ей двумя пальцами у виска, как старшему по званию, а затем галантно предложил согнутую в локте руку.

Они покинули крышу через ту же самую дверь, беззвучно закрыв ее за собой. Спуск по винтовой лестнице занял вечность. Каждый шаг отдавался в теле Натальи сладкой дрожью предвкушения. Она шла вслед за ним в густую парижскую ночь, ведомая запахом пороха и дикой розы, навсегда въевшимся в память, прочь от правил, приличий и спасительного, мертвящего траура. Навстречу чему-то огромному, неизбежному и, возможно, разрушительному.

Глава 3. Разговоры под луной

Декабрь в Париже — это не время года, а состояние души. Город кутается в серый туман, который пахнет мокрым углем и безнадежностью. Для всего остального света зима была временем затишья, спячки, ожидания Рождества за семейным столом. Для Натальи Воронцовой декабрь стал единственным месяцем, когда она по-настоящему жила.

Их тайный мир уместился в заброшенном саду герцогского поместья, примыкавшем к старой оранжерее. Ричард нашел это место на третью ночь после бала, изучив планировку крыши как карту будущих сражений. Сад был запущен: стриженые некогда кусты самшита разрослись в дикие геометрические фигуры, мраморные нимфы покрылись лишайником, а фонтан давно пересох, оставив лишь белесое кольцо соли вокруг пустого бассейна.

Но для свиданий это было идеальное место. Высокая кирпичная стена отделяла их от шумного бульвара, а кроны старых лип скрывали небо, превращая любую лунную ночь в интимный сумрак.

Они встречались через день. Ричард приходил первым — Наталья слышала условный свист со стены, короткий, похожий на крик ночной птицы, а затем глухой звук падения тяжелого тела в опавшую листву. Он всегда появлялся из темноты бесшумно, словно сотканный из самого мрака. Его зеленый мундир сливался с корой деревьев, делая его почти невидимым. Только блеск золотых пуговиц да светлые глаза выдавали присутствие живого человека.

Наталья сбегала из дома под предлогом головной боли или необходимости посетить утреннюю мессу в дальней часовне. Отец, оглушенный ее внезапным «выздоровлением» после двух лет апатии, боялся спугнуть удачу нотациями. Граф Алексей Петрович видел румянец на щеках дочери и свет в глазах, принимая это за естественное пробуждение юной крови. Он не знал, что этот румянец горит огнем чужих поцелуев, а свет в глазах отражается от золотого шитья гвардейских эполет.

Сегодня луна была полной. Она висела над садом огромный желтым фонарем, заливая дорожки мертвенным серебром. Иней покрыл пожухлую траву хрупким хрусталем. Наталья сидела на полукруглой каменной скамье у подножия пустой чаши фонтана, плотно запахнув полы собольей ротонды. Холод кусал щеки, но внутри нее пылал такой жар, что мороз казался благословением.

Треснула ветка. Не случайно, сухо, а намеренно — чуть левее от скамьи. Из тени старого дуба выступила фигура. Ричард не подошел сразу. Он остановился в полосе лунного света, глядя на нее так, словно видел впервые.

Луна жестока к женским лицам. Она подчеркивает каждую тень, каждую усталость. Но сейчас она делала Наталью неземной. Черная шерсть ротонды контрастировала с бледностью кожи, а волосы, которые она перестала укладывать в строгие прически ради этих встреч, тяжелой медной массой лежали на плечах. Ротонда была распахнута, открывая все то же строгое синее платье без лишних украшений. Единственным ярким пятном во всем этом монохроме были ее губы — припухшие, хранящие память о дневном прощании в тесной прихожей его квартиры.

— Вы простудитесь насмерть, Натали, — вместо приветствия сказал он. Голос звучал хрипло, простуженно. — Сидеть на камне в минусовую температуру — сомнительный способ самоубийства даже для русской аристократии.

Он шагнул вперед, оставляя следы на серебряном инее. Снег скрипел под его сапогами громко, неприлично громко для заговорщиков. Ричард сел рядом, игнорируя расстояние. Их бедра соприкоснулись сквозь плотную ткань одежды. Тепло его тела ударило Наталью, как крепкое вино.

— Я ждала вас, — просто сказала она. — Камень теплый, если знать, на какое место сесть. Этому меня научила мать. Она говорила, что земля помнит солнце дольше, чем люди думают.

Ричард снял перчатку и взял ее руку — ту, что лежала на коленях поверх меха. Повернул ладонью вверх. Ее пальцы посинели от холода. — Ваша мать учила вас замерзать? — Он начал дышать на ее пальцы, согревая их своим горячим воздухом. — Или вы делаете это специально, чтобы дать мне повод проявить героизм?

— Я делаю это, потому что здесь я чувствую себя настоящей, — ответила она, глядя, как его губы касаются костяшек ее пальцев. — Дома я снова становлюсь дочерью графа. Экспонатом. А здесь… здесь ветер может растрепать мне волосы, и никто не упадет в обморок. Здесь можно говорить правду.

Правда. Это слово стало фундаментом их странных отношений. В огромной квартире Ричарда на улице Лафайет, куда он привел ее той первой ночью, не было места светской лжи. Там пахло кожей, табаком, оружейным маслом и мужчиной. Он угощал ее глинтвейном из металлической кружки, закутывал в тяжелое армейское одеяло, пока она дрожала у камина, и рассказывал истории.

Не те истории, которыми бравируют офицеры в салонах, соблазняя жеманных барышень. Он говорил о другом.

Вчера вечером, например, сидя на полу перед пылающим очагом, положив голову ему на колени, Наталья слушала про Испанию. — Солнце там выжигает мозги, — говорил он, перебирая ее темные пряди. — Песок забивается везде, даже в душу. Мы стояли под Бадахосом трое суток. Без воды. Английские стрелки били нас с холмов, как куропаток. Знаешь, что самое страшное в бою, мышонок? Не грохот пушек. Тишина. Когда канонада стихает, и ты понимаешь, что сейчас нужно встать и идти туда, где смерть собирает урожай. У многих ноги становятся ватными. Они просто сидят в траншее и ждут, пока ядро найдет именно их. Потому что стоять и идти навстречу свинцу — это против самой природы человеческой.

— А вы? — прошептала тогда Наталья, сжимая его колено. — Вам тоже хотелось сидеть?

Ричард усмехнулся, и в полумраке комнаты эта усмешка выглядела древней, нечеловеческой. — Мне хотелось жить. Жажда жизни — лучший стимул. Я встал. Побежал. И знаешь, что я почувствовал, когда вражеская шпага прошла в дюйме от моего горла? Облегчение. Чистейшее облегчение от того, что страх остался позади, а впереди только сталь. Страх парализует, Натали. А мы родились, чтобы двигаться.

Сейчас, в ледяном саду, под этой равнодушной луной, эти слова обретали иную плотность. Она смотрела на его профиль — резкий нос, упрямый подбородок — и видела не столичного франта, а матерого зверя, вышедшего на охоту.

— Расскажите еще, — попросила она, прижимаясь плечом к его плечу. — О том, как вы получили вот это.

Ее свободный палец коснулся длинного, уже побелевшего шрама, пересекающего его левую бровь и теряющегося в волосах. Днем, при свете, шрам придавал его лицу жестокости. В лунном свете он казался печатью судьбы.

Ричард повернул голову. Его взгляд изменился — из охотничьего стал изучающим, почти научным. Так энтомолог рассматривает редкую бабочку. — Эту метку мне оставил один прусский лейтенант. Под Йеной. Глупая была стычка. Нас бросили прикрывать отступление артиллерии. Нас было двенадцать человек. Их — рота. Этот пруссак был огромным, как медведь. Широченные плечи, руки до колен. Он выбил мою саблю приемом, которого нет ни в одном учебнике фехтования. Просто перехватил клинок голыми руками — перчатки лопнули, кожа сошла до мяса, но он держал сталь. А потом ударил головой. Прямо в лицо. Очнулся я уже среди трупов наших ребят. Пруссак лежал неподалеку с моей саблей в горле. Видимо, рука дрогнула в последний момент. Хороший был солдат. Жаль, что пришлось убить.

Он рассказывал это ровным голосом, констатируя факт. Ни сожаления, ни бахвальства. Для него война была ремеслом, кровавым и грязным, но единственно возможным. И эта честность обезоруживала сильнее любых комплиментов.

— Вам не страшно вспоминать? — тихо спросила Наталья. — Страшно забыть, — ответил он. — Если забуду лица тех, кто шел рядом, значит, они умерли зря. А я пока не могу себе позволить такую роскошь — считать чьи-то смерти напрасными. У меня слишком большие планы на собственную жизнь.

Его голос потеплел, став бархатным. Ричард наклонился ближе, касаясь губами ее холодного уха. — И в этих планах есть одна графиня. Которая упорно пытается превратиться в сосульку.

— Я не графиня в вашем присутствии, — возразила она, поворачивая лицо к нему. Их дыхания смешались, образуя облачко пара между ними. — Я просто женщина, которая хочет, чтобы ее поцеловали, пока окончательно не отмерз нос.

Он рассмеялся — коротко, гортанно. Смех растворился в ее рту. Поцелуй начался нежно, исследующе, словно он проверял границы дозволенного сегодня. Но нежность быстро иссякла, уступая место голоду. Его руки легли на ее затылок, зарываясь в волосы с силой, которая должна была пугать, но вызывала лишь волну жара внизу живота.

Ричард целовал ее так, будто пытался выпить всю до дна, запомнить вкус, текстуру, стоны. Одной рукой он расстегнул верхнюю пуговицу ее платья, проникнув под воротник. Ладонь легла на ключицу, спустилась ниже, накрыв грудь сквозь тонкую шерсть и хлопок сорочки. Наталья выгнулась, подаваясь навстречу этому требовательному теплу. Мир сузился до размеров этой скамьи, этого сада, этого мужчины, который владел ее телом и разумом без остатка.

Когда необходимость в кислороде заставила их разорвать контакт, Наталья тяжело дышала, прислонившись лбом к его плечу. Сердце билось где-то в горле.

— Ваши подруги правы, — вдруг совершенно обыденным тоном произнес Ричард, застегивая ей пуговицу ловкими пальцами. — Я погублю вашу репутацию.

Фраза прозвучала как выстрел в тишине. Наталья подняла голову. — Что? — Мадам де Креки. Маркиза д’Анже. Вся та стая щебечущих сорок, что окружает вашего отца на благотворительных базарах. Они смотрят на вас, Натали. За вами следят. Старая Европа любит наблюдать за падением молодых звезд. Еще неделю назад вы были трагической фигурой — бедная сиротка в черном. Теперь вы загадка. Девушка в синем бархате, чей смех звучит слишком громко, а взгляды задерживаются на мужчинах слишком долго. Мой адъютант доложил, что ставки на ваше падение уже принимают в офицерском казино.

Кровь отхлинула от лица Натальи. Холод наконец добрался до костей, сковывая внутренности льдом. Подруги. Те самые скучающие девицы, которых отец приглашал на файф-о-клок, пытаясь вернуть дочь в общество. Девицы, которые смотрели на простое платье Натальи с плохо скрытым презрением две недели назад.

— Они завидуют, — неуверенно проговорила она. — Завидуют тому, что я… счастлива.

— Они боятся, — поправил Ричард. Он взял ее лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в его чайные глаза. Луны было достаточно, чтобы увидеть: он абсолютно серьезен. Исчез игривый повеса, исчез рассказчик баек. Перед ней сидел стратег. — Боятся твоей свободы, мышонок. Ты ходишь по лезвию ножа. Один неверный шаг, одно письмо, попавшее не в те руки, один свидетель нашего ухода отсюда — и твой отец будет вынужден либо вызвать меня на дуэль, либо запереть тебя в Шарантон. Дуэль со мной он проиграет, сумасшедшим домом ты не станешь. Значит, тебя ждет монастырь. Навсегда. Тихая комната, кусок хлеба и молитвы до конца дней. Тебе нравится такая перспектива?

Слова должны были напугать ее. Должны были заставить потребовать карету домой, написать гневное письмо с отказом от встреч. Любой здравомыслящий человек бежал бы от этого мужчины, спасая остатки чести.

Но Наталья посмотрела на его жесткие губы, на шрам, на решительную линию подбородка и почувствовала нечто иное. Прилив острой, собственнической гордости. Он говорил об опасности, но интонация его была покровительственной. Он не угрожал ей крахом. Он предупреждал, потому что считал ее своей территорией, которую нужно защищать.

— Пусть смотрят, — сказала она, и собственный голос показался ей незнакомым — низким и опасным. — Пусть делают свои ставки. Пока они считают ваши монеты в казино, вы находитесь здесь. Со мной. И если ваш адъютант следит за нами, передайте ему, что завтра на моем левом плече появится синяк размером с ливр. Посмотрим, какие сплетни родятся из этого.

Она задрала рукав ротонды и платья, обнажая молочно-белую кожу предплечья. Ричард проследил за ее взглядом. На месте, где час назад его пальцы впивались в ее тело, удерживая на краю экстаза, действительно темнело багровое пятно.

Уголки его рта дрогнули в улыбке. — Дьявол. Никакой осторожности. — Хватит осторожности, — отрезала она, опуская рукав. — Я устала быть фарфоровой куклой, Ричард. Мать умерла, и меня упаковали в сундук вместе с ее платьями. Вы вытащили меня оттуда. Даже если цена этому — монастырь, оно того стоило. Я лучше сгорю за одну зиму с вами, чем буду тлеть шестьдесят лет в благочестии.

Это признание повисло в морозном воздухе. Оно было громче любого крика. Наталья сама испугалась собственной смелости. Она только что подписала себе приговор, и сделала это добровольно.

Ричард молчал долго. Смотрел на нее так, словно видел рентгеновский снимок ее души. Затем медленно кивнул. — Хорошо, — выдохнул он. — Будем гореть. Но мы будем делать это умно.

Он поднялся со скамьи, протягивая ей руку. — Вставай. Прогулки под луной хороши для поэзии, но плохи для конспирации. Проводи меня до калитки, как подобающая леди, которой внезапно захотелось свежего воздуха перед сном. Десять шагов чинно. Потом побежим.

Наталья вложила свою руку в его. Перчаток на них обоих не было — они остались лежать на скамье забытые. Их переплетенные пальцы обожгло холодом и теплом одновременно.

Обратная дорога к дому заняла двадцать минут быстрым шагом. Ричард вел ее дворами, известными только местным бродягам и таким, как он. Они перелезли через две невысокие ограды, испачкав подолы о влажную землю, нырнули в переулок мясников, где воняло кровью и гнилью, и вышли точно к черному ходу особняка Воронцовых.

Перед тем как нажать на ручку двери, ведущей в лакейскую, Ричард остановил ее, прижав спиной к холодной кирпичной кладке. — Послезавтра, — прошептал он, целуя ее в уголок рта. — Там же. После полуночи. Луна начнет убывать, стража станет ленивее. — Я буду ждать, — пообещала она, цепляясь за его рукава. — Нет, — он мягко, но властно отвел ее руки. — Ты будешь спать. Набираться сил. И думать. Думать очень серьезно, готова ли ты поставить на кон всё. Потому что следующую партию мы играем по-взрослому. Я начинаю действовать.

Он отпустил ее так же внезапно, как и схватил. Растворился в темноте арки соседнего дома, не издав ни звука.

Наталья стояла в вонючем переулке, дыша запахом требухи и угля, и улыбалась. Сердце не трепетало от страха. Оно пело боевую песнь.

Следующие два дня стали пыткой ожиданием.

Днем она исполняла роль примерной дочери. Сидела в гостиной, вышивая салфетку (стежки ложились криво), выслушивала новости о повышении цен на овес и здоровье тетушки Софи. Отец смотрел на нее с надеждой, которая постепенно сменялась легким недоумением. Румянец Натальи не сходил, глаза блестели лихорадочно, а движения приобрели хищную грацию. Она больше не сутулилась, стараясь стать незаметной. Она двигалась по комнатам как пантера по вольеру — плавно, уверенно, занимая собой пространство.

Подруги приехали в четверг. Лидия и Мари — дочери каких-то мелких чиновников, получивших доступ в дом Воронцовых благодаря старым долгам графа. Девицы, чьи амбиции ограничивались удачным замужеством с престарелым бароном и покупкой нового парика раз в сезон.

Они пили чай с лавандовым медом. Лидия, обладательница вечно выпученных глаз и привычки говорить шепотом, наклоняясь к собеседнику, крутила в руках фарфоровую чашечку. — Говорят, гвардия совсем потеряла стыд, ma chère, — начала она, стреляя глазами в сторону Натальи. — Капитан Делорм… ах, прошу прощения, кажется, его зовут иначе… говорят, он коллекционирует разбитые сердца, как другие собирают ордена.

Мари, более прямолинейная и глупая, тут же подхватила: — Шарлотта де Бове видела его вчера утром. Выходящим из экипажа мадам де Сен-Пре в семь утра. А ведь мадам замужняя женщина! Представляете? Семь утра! Несомненно, они провели ночь вместе. Какой скандал!

Наталья размешивала сахар в своей чашке. Серебряная ложка звякала о фарфор ровно и спокойно. Внутри нее всё кипело, но лицо оставалось маской вежливого внимания. — Шарлотта де Бове страдает сильной близорукостью, — ровно сказала она, не поднимая глаз от чая. — В семь утра, зимой, в тумане, она способна разглядеть разве что очертания вешалки для шляп. Кроме того, капитан Делорм предпочитает блондинок. А мадам де Сен-Пре брюнетка. Логическая ошибка, mesdames.

Подруги осеклись. Они пришли подкормиться слухами, надеясь увидеть краску стыда на лице «синего чулка», а встретили холодный, оценивающий взгляд существа другого вида. — Впрочем, — продолжила Наталья, откладывая ложку. Звук получился неожиданно резким. — Какое счастье, что репутация других людей заботит вас гораздо больше вашей собственной вышивки, Лидия. У вас узел на последней розе пошел вкривь. Весьма символично.