Одержимость. Пока не скажешь "да"

Я засмеялась. Нервно, почти беззвучно, прижав ладонь ко рту, чтобы не размазать помаду. Кирилл тоже улыбнулся и легонько ткнул меня пальцем в плечо, как делал уже много лет, когда хотел привести в чувство. Мы с ним познакомились задолго до конкурса, ещё на городском фестивале, где я подрабатывала помощницей у фотографа, а Кирилл тогда уже изображал из себя большого организатора с пятью знакомыми и бесконечной уверенностью в успехе. Он был не любовью, не бывшим, не тайной мечтой. Он был Кириллом. Тем самым человеком, который мог без стука зайти ко мне на кухню, съесть последние сырники, обозвать меня драматической курицей и через час отвезти маму к врачу, если я не успевала. Я привыкла к его рукам на плечах, к поцелуям в щёку, к дурацким обниманиям после хороших новостей. В этом никогда не было ничего такого. Никогда. Тогда я ещё не знала, что однажды именно эта привычная близость станет для другого мужчины поводом вытащить оружие.

Когда объявили моё имя, зал показался огромным и ослепительным. Я вышла на сцену, слыша лишь собственное сердце и голос ведущего, который растягивал слова, будто пытался добавить торжественности каждому моему шагу. Свет ударил в глаза, и первые несколько секунд я почти ничего не видела. Только чёрную пустоту зала, вспышки камер, блеск столиков, лица в первых рядах, сливающиеся в одно пёстрое пятно. Я улыбалась, потому что так учили. Шла медленно, потому что Кирилл за кулисами грозился убить меня, если снова понесусь, как на остановку за автобусом. В какой-то момент каблук предательски качнулся, и я успела подумать: вот оно, сейчас все увидят мой позор и я упаду на сцене, зато эффектно. Но удержалась. Выпрямила спину, повернулась, как нас учили на репетиции, и зал зааплодировал сильнее. Не из вежливости. Я почувствовала это кожей. Они смотрели. На меня. Видели меня. И от этого хотелось одновременно смеяться и плакать.

Я заметила ЕГО не в тот миг, когда вышла. Чуть позже, когда финалисток поставили в линию, а ведущий принялся мучить нас последними вопросами. Кто-то говорил про благотворительность, кто-то про семью, кто-то про мечты открыть детский центр, и я уже готовила в голове ответ, потому что мне могли задать ту же самую сладкую кашу.

Но взгляд сам сорвался в первый ряд. Там сидели спонсоры, чиновники, владельцы ресторанов, какие-то серьёзные мужчины с женщинами в дорогих платьях. Среди них был Аяз. Я тогда ещё не знала его имени. Не знала, что уже через несколько дней его пиджак будет висеть в моей комнате, а ещё через несколько недель он наденет мне на палец кольцо. Я увидела только тёмного, широкоплечего мужчину в чёрном костюме, который не хлопал, не переговаривался с соседями, не смотрел в телефон. Он смотрел на меня. Так внимательно, так спокойно и тяжело, что у меня на секунду сбилось дыхание. Будто зал исчез, и весь свет со сцены стекал туда, в его тёмные глаза.

Ведущий что-то спросил у девушки рядом, она бойко ответила и получила аплодисменты. А я всё ещё смотрела на незнакомца в первом ряду, пока Кирилл за кулисами не кашлянул слишком громко, возвращая меня на землю. Я моргнула, отвела взгляд и почувствовала, как горят щёки. Вот же глупость. Понравился мужчина в зале. Такое со мной случалось редко, если честно. Я могла оценить красоту, улыбку, фигуру, но чтобы так… с одного взгляда и до неприятного жара под кожей нет. Этот был не красивым в привычном сладком смысле. В нём не было ничего мягкого. Черты резкие, смуглая кожа, тяжёлый подбородок, густая борода, пальцы сжаты на подлокотнике кресла. Он выглядел человеком, который давно привык получать нужное без лишних разговоров. И мне бы испугаться. Наверное, любая разумная женщина почувствовала бы опасность и отвернулась. Я же поймала себя на желании, чтобы он посмотрел ещё.

Мой вопрос оказался неожиданно нормальным. Меня спросили, чего я боюсь больше всего. Я могла бы сказать что-то милое для зала, вроде «не оправдать надежды близких» или «потерять мечту», но внутри ещё дрожал тот самый взгляд из первого ряда, и ответ вышел совсем не заученный. Я сказала, что больше всего боюсь однажды проснуться и понять, что всю жизнь прожила правильно, послушно и не так, как хотела. Зал затих на пару секунд, а после зааплодировал. Я улыбнулась, хотя сердце в грудной клетке отплясывало, как бешеное. Кирилл за кулисами беззвучно показал два больших пальца, мама плакала уже совсем не стесняясь, а незнакомец в первом ряду наклонил голову набок. Его губ коснулась едва заметная улыбка. Не добрая. Не приветливая. Такая, от которой под ложечкой засосало и стало жарко.

Финал тянулся бесконечно. Музыка, свет, девушки рядом, объявление третьего места, второго. Я держала ладони сцепленными перед собой, чтобы никто не увидел, как они дрожат. Улыбалась победительнице второго места, хотя в голове шумело так, что я едва слышала ведущего. Я не ждала победы. Правда. На репетициях нас учили изображать радость за других, но в тот миг мне казалось, что если не назовут моё имя, я рухну от облегчения. Или от разочарования. Я уже не разбирала.

А когда ведущий сделал паузу, зал тоже будто втянул воздух. Я услышала собственную фамилию и в первую секунду ничего не поняла. Вельская. Ливия Вельская. Победительница. Самая красивая девушка города. Музыка взорвалась, Кирилл за кулисами заорал так, что перекрыл аппаратуру, мама закрыла лицо руками, а я стояла и глупо моргала, пока девушка со второго места не обняла меня и не прошептала на ухо, чтобы я шла к центру сцены, пока окончательно не стала мемом.

Я смеялась и плакала одновременно. По-настоящему. Некрасиво, с дрожащими губами, с мокрыми глазами, с тушью, которую визажистка, наверное, мысленно хоронила. Цветы вручили такие длинные, что я едва удержала букет, ленту поправили, кто-то поставил меня на нужную отметку. Ведущий объявил, что корону победительнице вручит главный спонсор конкурса, владелец строительного холдинга и основатель благотворительного фонда Аяз Багиров. По залу прошёл короткий шум, а у меня почему-то похолодели пальцы. Он поднялся из первого ряда. Медленно, без суеты, с той ленивой уверенностью, от которой люди вокруг расступались. И пока он поднимался на сцену, я внезапно поняла, что это тот самый мужчина. Тот взгляд. Та улыбка. Тот непонятный жар под кожей.

Аяз подошёл ко мне с короной в руках, и вблизи оказался ещё выше, шире, опаснее. Он посмотрел мне в глаза… И я пропала. Я смотрела на его руки. Большие, смуглые, сильные. Он держал корону осторожно, почти нежно, и от этого почему-то стало ещё тревожнее. Мужчина с такими руками мог раскрошить эту корону пальцами. Эта мысль пришла внезапно и тут же исчезла, потому что Аяз оказался совсем близко. Я подняла глаза и поняла, что он не улыбается для фотографов. Он смотрит на меня. Только на меня.

— Поздравляю, Ливия, — произнёс он негромко, надевая корону мне на волосы и задерживая пальцы у виска. Голос у него был низкий, с едва заметным акцентом, бархатный и грубый одновременно, будто он мог одним и тем же тоном приказать убить человека и прошептать женщине что-то в постели. — Теперь тебя весь город узнает.

У меня почему-то сорвался смешок. Нервный, глупый, неуместный, но я не смогла его удержать. Камеры щёлкали, зал хлопал, ведущий что-то говорил рядом, а мы будто стояли в отдельном стеклянном колпаке, где было слышно только его дыхание и мой сбившийся пульс.

— На неделю максимум, — ответила я, пытаясь шутить, хотя голос дрогнул, а букет в руках стал невероятно тяжёлым. — У нас город быстро влюбляется в новых красавиц.

Аяз не отошёл. Его пальцы скользнули ниже, почти коснулись пряди у моего уха, и я почувствовала это прикосновение так остро, что едва не перестала улыбаться. Он наклонился ко мне совсем немного, будто поправлял корону для красивого кадра, а на самом деле сказал так тихо, что эти слова услышала только я.

— Город, может, и забудет, — произнёс он, глядя мне в глаза уже без всякой светской маски. — Я нет.

Тогда это прозвучало красиво. Странно, дерзко, слишком интимно, но красиво. Я стояла в свете прожекторов, с короной на голове, с мокрыми глазами и бешеным сердцем, а самый опасный мужчина в зале говорил мне, что запомнит меня навсегда. Какая женщина на моём месте не растаяла бы? Я растаяла. Сейчас, вспоминая тот миг из палаты закрытой клиники, я могла сколько угодно называть себя дурой, но тогда мне было двадцать пять, я впервые в жизни победила, вокруг гремели аплодисменты, а он смотрел так, будто уже выбрал меня из всех.

Кирилл подлетел ко мне за кулисами через десять минут, когда нас наконец отпустили со сцены. Он схватил меня в объятия вместе с букетом, чуть не задушил, получил локтем под рёбра и всё равно смеялся громче всех. Мама плакала, целовала мои руки, лицо, корону, благодарила всех подряд, даже осветителя, который случайно проходил мимо. Вокруг кружили девушки, фотографы, организаторы, кто-то сунул мне бокал шампанского, кто-то просил улыбнуться, кто-то поправлял ленту. Я смеялась, отвечала невпопад, искала глазами зеркало и боялась увидеть, что корона мне всё-таки не идёт. В груди разливалось такое счастье, что оно почти болело. Нормальная, человеческая радость. Та самая, которую я позже буду вспоминать как последний вечер, где всё ещё могло сложиться иначе.

— Он на тебя смотрел, — выдал Кирилл мне на ухо, когда мы на пару секунд оказались в углу, подальше от камер и чужих объятий. Он снял с моего плеча какую-то золотистую блестку, хитро прищурился и скривил губы в своей фирменной ухмылке. — Наш главный спонсор. Багиров. Лива, он смотрел так, что у меня волосы на затылке зашевелились. Ты хоть понимаешь, кто это?

— Мужчина, который только что чуть не прожёг мне лицо взглядом? — фыркнула я, делая вид, что мне всё равно, и тут же получила от Кирилла такой взгляд, будто он поймал меня за враньём с чужим кошельком в руке. — Что? Я не слепая. Он красивый. Наверное. И страшный немного. Доволен?

— Немного? — Кирилл засмеялся, наклонился и чмокнул меня в щёку, как делал тысячу раз до этого вечера. — Деточка, с таким человеком ничего не бывает «немного». Но если решит за тобой поухаживать, ты хотя бы не соглашайся на первое же свидание. Помучай мужика. Для приличия. Говорю, как мужик. И да, я тоже умею ухаживать.

— Ни разу не видела, — хмыкнула я.

— Потому что ты мой братан, а не девушка, которая нравится, понимаешь? — Кирилл развёл руками с таким видом, будто объяснял очевидное.

Я ударила его букетом по плечу и рассмеялась. В тот миг я ещё не видела, что за спиной Кирилла стоит Аяз. Он, кажется, подошёл беззвучно. Или вокруг было слишком шумно, и мы не услышали. Я повернулась не из-за шагов, а из-за того, что улыбка Кирилла вдруг стала какой-то натянутой. Аяз смотрел не на меня. На Кирилла. И впервые за вечер я увидела в его глазах не интерес и не мужскую жадность, а холодную оценку. Очень быструю. Почти незаметную. Будто он поставил галочку напротив имени человека, который имел право целовать меня в щёку, и эта галочка ему не понравилась.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал Аяз, переводя взгляд на меня, и его лицо вновь стало спокойным, почти светским. Он держал в руках тонкий чёрный конверт и маленькую коробку с логотипом ювелирного дома, одного взгляда на который хватило, чтобы у меня пересохло во рту. — Победительнице положен подарок от спонсора. Я решил вручить лично.

Кирилл рядом даже закашлялся от происходящего, а мама в нескольких шагах от нас застыла с телефоном в руках. Я же смотрела на коробку, на его пальцы, на своё отражение в глянцевой крышке и не знала, что сказать. Отказаться? Поблагодарить? Засмеяться? Сделать вид, что дорогие ювелирные подарки от чужих мужчин после конкурса, обычная часть моей жизни? Аяз открыл коробку сам. Внутри лежали серьги с изумрудами, почти того же цвета, что моё платье. Не кричащие, не огромные, а безумно красивые. Такие украшения не выбирают случайно за десять минут до вручения. Их покупают заранее. Под женщину. Под платье. Под вечер. И я с неприятным жаром поняла, что он знал, в чём я выйду.

— Это слишком, — произнесла я тихо, потому что голос вдруг стал чужим. Мне хотелось смотреть только на серьги, но я всё равно подняла глаза на него. — Я не могу принять такой подарок. Мне неловко.

Аяз чуть прищурился. Будто слово «не могу» показалось ему забавным. Он не рассердился, не надавил, даже улыбнулся. Но улыбка эта была слишком спокойной для отказа.

— Неловкость пройдёт, — ответил он, закрывая коробку и вкладывая её мне в ладонь вместе с конвертом. Его пальцы накрыли мои на одну короткую секунду, горячие, сильные, окончательно сбившие мне дыхание. — А серьги останутся. Надень их на ужин, Ливия. Завтра в восемь за тобой приедет машина.