Письмо от Бахуса. Исповедь анонимного алкоголика.

жаркой простыне (под нее на матрас я сдуру постелил пуховое одеяло, да и забыл о том).

71

Вторая жена, старая дева, доченьку мою не приняла. Хорошо, что в то время мой духовный рост был незначительный и двигался я скорее в обратном направлении. Иллюзия семьи с женой вы-ходного дня как-никак ощущалась. Слава небесам, что я не захотел

заводить с нею ребенка. Так и жили. Свобода моя не ущемлялась.

Дон-жуанская активность позволяла иметь не одну любовницу. Возможно, я просто-напросто родился волокитой по призванию. Психолог утверждал, что такой образ жизни – способ самоутверждения.

К счастью, алкоголь привел меня в Анонимные Алкоголики, где мне

и сообщили: безнадежен!

Вторая жена, как и предыдущая, давала мне очень зыбкое чувство причастности и иллюзию любви. У нас не было общего хозяйства. Я был одиноким отцом без профессии и перспективы социального развития. Разве что алкоголиком оказался выдающимся, да кто

же это способен оценить!

В общем, довели-таки меня, бедолагу, женщины: я был согласен

на любую жену, лишь бы рядом маячило существо женского пола.

С другой стороны, я считался себя бесценным подарком для семейной жизни: в пище неприхотлив, к роскоши не приучен, собственного мнения супротив мнения жены не имел.

Но тут, как снег на голову, грянула трезвость! В новом качественном состоянии, т.е. протрезвев, я одновременно и прозрел, ощутив новую самооценку. Хорошенько разглядев вторую жену, а

также перебрав по косточкам первую, я пожалел себя, но и не обманул: им, бедненьким, выпала нелегкая миссия – сохранить меня от

житейских невзгод как будущего наставника трезвенников.

Я рассуждал сам с собой, как будто вторая супружница располагалась в кресле напротив. С хитрым видом я тер усы, хмыкал и едва

не произнес вслух заученный накануне текст. О том, как я целую

неделю скучал без нее. Если не считать ежедневных измен, то это

было почти правдой.

Наконец, закончил свои упражнения и почувствовал усталость.

Еще бы, такую работу провел – двух жен из подсознания на свет

божий выпроводил! От радости дыхание перехватило: избавился от

периодически возникающего ощущения, вернее, неощущения самого себя.

72

С третьей женой – гражданской (юридически она продолжала

оставаться в предыдущем браке) – я проваландался треть жизни.

Близость была без любви, но наша обоюдная многоопытность в

этом смысле помогала достичь полной сексуальной удовлетворенности.

Когда мой духовный рост сделался умеренно-континенталь-ным, когда я стал взрослее ее, она возвратилась к мужу. К тому времени развивался я быстро, все схватывал на лету, настоящее занимало меня все больше и больше. Тогда как прошлое – высказанное, еще раз пережитое и осознанное – практически душу не бередило.

По прошествии семидесяти лет мне сейчас, в три часа ночи, хочется спросить себя: каково прожить вот так, без любви – лишь бы

существо женского пола рядом мельтешило – каково? Сочувствуй

мне, читатель! В пределах человеческой жизни – это трагедия, рав-ной которой нет. Рядом оказывались либо зрелые тетки, которых

никто и в грош не ставил, либо склонные к предательству и весьма

хитрые приспособленки. Неужели это мой удел – весь век ожидать

огнистого фейерверка, бредя по коридору между стенами болотного

цвета.

Что ожидало меня в будущем, изменяющегося, как ветер, мяту-щегося, как водопад, несущегося с огромной скоростью неизвестно куда? Безусловно, иллюзия семейного счастья, где замирали бы

мифы, и я жил бы безмятежно, без тревоги перед неумолимо насту-пающим завтра. К чему, благодаря трезвости, я и пришел.

Странная компания неудачниц, которым повезло встретиться со

мной? Нет и еще раз нет! Если начать разговор об этом, в любом

случае он получается долгим, если не бесконечным. Но ответ, по-вторяюсь, один: нет! И подтверждение тому, в частности, то, что я

счастлив, потому что ни одну из моих бывших спутниц я не сделал

несчастной.

И я говорю искренние слова признания и благодарности всем

женам, как и тем, в кого попутно был влюблен, за их роль в моей

судьбе и особенно в моем трезвлении. Я посвящаю всем им это маленькое эссе, надеюсь, не лишенное трезвомыслия, а также выра-жающее мою сегодняшнюю позицию: я все помню и не боюсь об

этом говорить.

73

КЛАССИФИКАЦИЯ

Быть безупречно точным в таком темном искусстве, как алкоголизм, мало у кого получится. Так, знания наркологов, к сожалению, лежат в ограниченной плоскости –психика алкоголика. Достаточно

посетить с десяток собраний А.А., чтобы убедиться в этом.

В свою очередь священники, безусловно, указывают верный

путь – они, как правило, ссылаются на нераскаянные грехи, что, в

общем, верно, но слишком общё., и направляют в сторону покаяния.

Именно по этой причине Анонимные Алкоголики относятся к

мнениям первых и вторых с некоей иронией и снисходительностью

и при встрече с ними держатся сдержанно – все-таки люди автори-тетные. Хотя главному не научают.

Можно бесконечно рассуждать, как делают сами адепты алкоголизма, – и они ничуть не приблизились к истине. Рассуждают верно, добавить к сказанному нечего, а алкоголизм их полнозвучно и мно-гозначно явлен. Но, говоря языком футбола, прозябает в безударной

позиции. Да еще настойчиво тянут с собой соглашаться, настраивая

на лживую волну рассуждения под анестезией. Сам рассуждающий

уверен, слушатель выбит из метрической инерции.

И ты, священник-психолог-человече, с нами о вечном посу-дачь, маски свои сними – у-ух сколько! Рассужденьице твое ни о

чем, век тебе трезвости не видать. А что и как – безвременью разве

что можно ответить? Потому что алкоголики – трезвые – вечны, то

бишь бессмертны. Возможно, еще и потому, что их трагедия всегда

с ними и пребудет в душе во веки веков. Без аминь.

Медленно, но верно перебираемся в Товарищество А.А. Вот уж

истинно утоление жажды, нахлынувшей однажды. Речь ныне про

эндорфины, про эти гормоны счастья и хорошего настроения, о том, что у тебя все хорошо, но тебе почему-то плохо. Форма трезвости

вроде бы заряжается высочайшим напряжением, а толку никакого.

Открой глаза пошире, оглядись вокруг: господи, сколько же неалкоголиков в Сообществе! В первую очередь проявляются те, кто

ищет жену, кто мужа. Каковы! У этих такая низкая самооценка, что

каждому – хлебом не корми – дай самоутвердиться. Плюс возможность умненько выступить, скрыв правду поглубже.

И на очередном рабочем собрании до хрипоты поспорить, вступить в полемику, покритиковать чужое мнение, не подозревая, что

74

так ведет себя обыкновенное быдло. Но разве не счастье сделать

замечание человеку с большим сроком трезвости, обрушив несогласие на тайну исповеди! Быдло оно есть быдло! Это не шутка и не

оговорка автора, но жесткий практический опыт.

В А. А. все держится на исповедальной чувственной откровенности. Неалкоголик, проникший сюда через Третью Традицию, естественно, не интересуется этикой поведения при слушании исповедей и ведет себя как пьяный матрос в Смольном институте благородных девиц. Если речь выступающего о муках клептомании, то

быдло хватает исповедующегося за горло и дает советы, поучает, проводит моральную инвентаризацию его тайны. Своим вторжени-ем он больно ранит как бедного трезвенника, так и его откровение.

Если речь о сексуальной проблеме, то быдло назидает – не изменяй

жене (при этом через неделю жена застает назидающего в постели с

соседкой). Как говорится, на поле холмистом поэзии русской поэтов

пока не видать.

Уж истинно, не сосчитать там неалкоголиков: с годами трезвости облики их видятся все явственней и монологи читаются все легче. Прокалываются прежде всего на том, что придумывают для себя

и другим новое евангелие трезвости, испещренное пустомыслием, отягощенное выдержками из психологии и густо затуманенное за-тейливыми философскими ученьями. Инфантильный алкоголик, считай, ребенок, не в состоянии начать целенаправленную жизнь с

начала и тем паче воспринять усложненные азы трезвости. Лишь за

счет одной только трезвости он возвращается к нулевой точке, об-ращается в новорожденного трезвенника и становится благодатной

почвой для проращивания любых семян.

Не очень алкоголики. Стародавним летом, помню, после исповедального выступления на собрании А.А в маленьком российском

городке члены группы засыпали меня вопросами: ты что, пьян? Почему ты воруешь, зачем изменяешь жене, людей готов поубивать? И, в

общем, по откровениям моим – как ножом, как по сердцу. Я был предельно честен, – они же грязными сапожищами по честности моей

исповедальной топ да топ! Один лишь трезвый брат заметил: при

выступлении глаза твои лучились светом радости жизни и действия.

Не слишком алкоголики. Почти не отличаются от предыдущих, но въедливы до жути как едва хлебнувшие огня из моря веществ, 75

изменяющих сознание. Их существенная особенность – отсвет уны-ния на челе. Скорее всего, они представляют алкоголизированную

эпоху в усредненном понимании мрачного алкогольного лицедейства. И те и другие не слишком печалятся о невозвратности времени, цвета и запахи у них пока без мертвечины, но чувства слегка

охлаждены.

Чуть-чуть алкоголики – самые многочисленные в Товариществе. Заполонили отечество, явны, узнаваемы, громко эмоциональны. Полное отсутствие присущей алкоголику интеллигентности

заменяют винегретом из философско-религиозных учений, густо

просоленным устойчивым собственным мнением. В их выступлениях все правильно, все разложено по полочкам, и все очевиднее

подражают они дурному тону, впрочем, основательно привирая, когда речь заходит о чувствах. Для мастера алкогольного искусства

интереса не представляют.

Совсем не алкоголики – тоже братья, куда от них денешься! От

света их тусклого прячусь. Брат Максим (имя условное) один раз

выпил и к нам прибежал. Представился, признал проблему: я алкоголик, – приняли в Сообщество. А как огляделся, ахнул: взрослые дети, женщины беспомощные в отношениях, никого бояться не

нужно. Смутен блик от него, однако же и он отыскан Господом для

чего-то. Издымился скорбный брат быстро, по группам покочевал и

исчез, давно его не вижу. Стало быть, заилило брата, закорежило –

безвылазен ныне из запоев. И ни в какую иную религию, кроме как

к нам, его не загонишь.

Околоалкоголики. Перефразирую поэтессу Беллу Ахмадулину:

«им доводилось около стоять…» Они словно темные пятна, выну-тые из мути зарослей приречных, пытающие по-ангельски маль-чишествовать. Ангелы тоже порой не ведают что творят. Прости, Господи! Околотошные братья по трезвости в какой-то степени

тоже осветляют трезвость: нет да и притащат сыроватого пьяницу из знакомцев в Сообщество. Какое-никакое, а духовное усилие.

В определенной степени и они темноту преображают. Узелок заблудшего алкоголика, конечно, не развяжут, но ослабят – это уж

точно. В подмогу общему служению сгодятся. Случись нехватка

трезвенников на ином форуме – они под рукой. Констатирую как

наблюдатель, стороннему взгляду всегда видней.

76

Пусть же они, самосеянные в трезвости, цветут по обочинам.

Вред от них, если и есть какой, ускользает от понимания и внятен

лишь выходцам из алкогольной могилы. Скажем, приводит Бог желающего выбраться из пьянства истинного алкоголика, может быть, любимца самого Спиритуса. Так вот, квалифицировать его и пере-дать начальный импульс, не напугав советами и назиданиями, и тем

самым вывести на орбиту пугающей и непонятной ему трезвости,о-колоалкоголикне сможет. Скорее отпугнет, оттолкнет умничаньем, не похвалит выступление (это самое важное) человека, пребывающего в иных ракурсах трезвомыслия. Сам того не ведая, превра-тится в убийцу молодого трезвенника. Больно уж деликатное это

дело – принимать роды трезвости, подбирать пелены, вворачивать

осторожные глаголы и уместные метафоры медленного поднятия

самооценки.

Алкоголики срединного пути – братья, глубоко затаившие самообман и сладкое желание выпить. Разглядеть их можно с большим

трудом – мешают маски. Выступают красиво, говорят правильно, выглядят важно. Поди, потом спроси, о чем? Говорят о чем угодно, но только не о чувствах. И цитату из Библии ввернут, и несколько

исторических примеров приведут, и поэтической строкой приукра-сят. Правда, ни к селу ни к городу сия говорильня. Новичок, прита-ившийся в углу, глазом не моргнул. Значит, пустой прозвучал монолог – поучающий, вновь пришедшего в трезвость отталкивающий.

Здесь как нигде опасно назидать, тут же отправишься во второй дивизион трезвости, коли запамятовал: перед тобой собрание

страдающих манией величия наполеонов. Уместно ли пытаться пер-венствовать при таких условиях? На фальшивой ноте алкоголики

срединного пути и теряют свой авторитет.

Алкоголики, узревшие издали вершину алкогольного искусства, – это зачастую музыканты, поэты, художники, как правило, хорошо воспитанные и образованные люди. Найти для них точное

вразумляющее слово ох как нелегко.

К тому же на их сгорбленные плечи, словно огромный кредит, давит тщательно скрываемый комплекс неполноценности. Они

просто обязаны во всем быть первыми, чтобы как можно глубже

спрятать дефекты. Чем больше этих самых дефектов, тем лучше для

них. Ибо их вера по жизни разбита в щепки и тлеет у ног дымным

77

разочарованием. Они думают ямбом, выражаются верлибром, пуститься вслед за трезвостью, кажется, запросто. Но их главный враг

– логика, блокируя смирение, она затуманивает сознание, а превратившаяся в инстинкт алкогольная тяга рулит им и вертит, как только

пожелает.

От такого брата, которого я с большим трудом вел по терни-стому пути трезвости, услышал поэтическое: и скоро стану я как

ты, совсем как ты, наставник мой почтенный. Возможно, мне не по-стичь священной трезвой тайны. Я, право же, не помню, о чем мы

тогда говорили, но репликами он впечатлял. Так или иначе, поддавшись вдохновению, я на стихи массу бумаги перевел, конечно, напрасно. Благо в запасниках у меня на такой случай пылились вполне подходящие истины, которые в пух и прах разносили бредовые

алкогольные идеи. Возможно, по некоторым представлениям, в них

кроется таинственная сила.

Где-то, я чувствую, где-то все-таки есть трезвое волшебство.

Может, в заговорах предков или же в оберегах невиданной формы?

Такой околовершинный гордец постоянно оборачивается на неот-ступные – служки Бахуса крадутся – шаги. да нет же никого, сколько ни верти головой, сколько ни прислушивайся. Но он каким-то

необъяснимым чутьем ощущает присутствие этих оборотней, обда-ющих потусторонним холодком и нездешней тревогой. И хотя ему

чуждо пустословие и сквернословие – такие вот милые люди о трех

ликах, но как же с ними тяжело работать наставнику!

Нужно признаться, А. А. густо пересыпано теми, о ком собрат

буркнул вполголоса: ну какие они алкоголики? Безусловно, в Сообществе они оказались волею Промысла, но толику света свою сюда

привносят. Тут нужно смириться. Маски их, из-под которых доносится не крик боли, а скорее стон, навеки вечные приросли к коже.

Вместо исповеди из уст звучат нескончаемые случаи из книг или

из чужой жизни. А именно: у имярек родился сын! Это в ответ на

предложение секретаря поделиться тем, что сегодня волнует.

Однажды я попытался вступить в беседу с консультантом ре-абилитационного центра, да вовремя вспомнил: эта ревнивая женщина в свое время появилась в А.А. для того, чтобы контролировать

мужа. Увидев перед собой красивых трезвых мужчин, сразу же назвалась алкоголиком, чтобы стать членом А.А. Подобных примеров

78

я помню немало. А та дама благополучно крутила романы, якобы

«трезвела» и, в конце концов, вщемилась в святая святых Сообщества, став консультантом. Да разве такой человек сможет донести

новичку идеи трезвости.

Вот и ольшаник густой, вот выползающий из него на ограду

погоста алкоголик очень серьезного пошиба и масштабный адепт

веселящих напитков. Срастается у него буквально все, потому что

он под анестезией – между делами прослойка бесстрашия. Не про-сыхает веками. О том, что это Бахус его пригвождает, он и слыхом

не слыхал. Да и от кого бы услышать, когда окружают его такие же, как и он. О таком красавце некогда Валентин Иванович обронил: ну ты и фрукт! Фрукт, не имеющий названия. Живет припеваючи, держится мест приличных, хотя не воспитан и не видит себя со стороны. Потаскан – еще немного, ни один доктор не залатает (так и

просится рифма «золотая»). Сыплются из него слоганы, речевки, чисто хвоинки в сосновом лесу. Мнится ему – скрижали истории

надобно переписать. Госпожа тревожность сбивает его с истинного

пути. Пророк я, – чудится ему, блаженному.

Когда на горизонте воздвигаются околомогильные алкоголики, создается ощущение, что воздух наэлектризован темным замыслом

измены. Они все почти без исключения похожи на могильщиков или

палачей самого себя. От реального мира, словно монашеский обет, отделяет их могильный холм, а несведущий принимает их за бесов-ское наваждение. Порой от их присутствия у нормального человека складывается впечатление материализации сна с беснующимися

там человеко-кошмарами, ведь иные их них в физическом смысле

напоминают живых мертвецов.

Бахусовы службы уже обложили их присосками, словно в кар-диоцентре: измеряют замороженные ощущения и фиксируют усы-хание, если не омертвление чувств. Грезы у алкоголиков-могильщиков целиком состоят из мертвой хмари, при этом бесцветны и

льдисты. Вдруг они восстают рваным ужасом прозрений и вопиют: ну сколько лет еще скитаться?!В сущности, их еще можно спасти, пока они сами не опустили себя в могилу.

Правда, по утрам – только забрезжит за окном, – в их душах

смятенных, усыхающие святыньки, вытесняемые другими ценно-стями веселящего типа, меленько дребезжат – при этом могильные

79

кресты будто сдвигаются, самообман укрепляет свои позиции, алкогольное инобытие пускает корни в сознании. Соответственно проходя все этапы оглупления: тяга, аллергия, традиция, инстинкт.

Можно, еще можно их спасти, их отчаянье пока еще не за гранью, здравомыслие еще тлеет. Покайся, – нашептывает светлый дух

– поспеши на луга росные, припади к водам чистым… Но чаще всего в ответ на этот призыв могильщик-алкоголик отшагивает назад и

бросается наутек.

Однако в своем могильном покое он слышит непристойные звуки и восклицания, идущие прямо из-под земли. Там, в запределье, царствуют обитатели точки невозврата, так сказать, цвет алкогольно

действующей нации. Там родилось выражение: когда я опустился

на дно, мне оттуда постучали и напомнили, где я! Произнесший, скорее всего, не догадывался или просто не знал о существовании

тех, кто еще ниже – под могилой. Те, как правило, не возвращают-ся. Если случаются исключения и они выползают с божьей помощью в реальность, то не приведи Господи их увидеть: страшны, аки

смерть, безлики.

Иногда, из божественных соображений, Творец выдергивает из

небытия – их, свыкшихся с могильной сыростью и безнадегой. Тогда они с необыкновенным рвением творят чудеса равноапостоль-ные, а их дар перевоплощения не поддается оценке. Такой алкоголик, безусловно, эстет.

К сожалению, их единицы в мире. Воззирают они духовно-про-видчески, к новичкам в трезвости относятся многозаботливо, дух

божий привносят, простите за сию метафору, искусительно. И хотя

рядом «яко лев ходит, иский кого поглотити…», тех, из могилы, он

не трогает – Бога страшится. И вот он восстает, трезвый по милости

Божией и благодати. Вот запостился до изнемождения. Вот бросился во бдение молитвенное – у него теперь все по причине невзросло-сти в крайностях видится и получается. Ребенок он и есть ребенок.

Огоньки свечки в очах мятутся, то ангелы, то демоны мелькают, ощущения в душе бликуют. Он идет, движется к Богу, расшатывая

по стенкам пугающие его тени. Он идет. Каково же нерожденному

еще малышу в непроглядности реальной?

Пахнет оплывшим воском и ладаном в придачу. Помыслы су-дачат о своем противу чувствам. Страшно, ох как страшно брести

80

ему, ничем не защищенному. Глаза на лоб лезут, душа в пятки прячется, дыхание сбивается. Дыбом волосы у него, непривычно трезвого, стоят. Мистические оклики то и дело огорошивают: куда тебе

к Богу, не по чину! Что ни день – туман черноты и отчаяния то ли

в очах, то ли в сердце. В здравомыслие лучше бы не заглядывать –

одно недовольство и уныние. За каждой проблемой темная дымка

таится и с головой накрывает. И не содрать того покрывала, и не к

кому ему бедному обратиться. Разве что к Богу?

Но Бог молчит. Путь к нему крутенек, порог высок – не пере-шагнуть. Сквозь шумы вселенские голос пробивается: ты в тайны

Царствия неба посвящен, – дух на мгновение делает его свободным

от плена материи, темница плоти рассыпается в прах. Так вот что такое счастье! – восклицает удивленно он. Внутри возгорается огонек

служения, впереди маячит зазывный жертвенный подвиг. Отравлен-ное алкоголем сознание пытается охватить предназначенное. Ангел

подшептывает: спасая мир от пьянства, не погуби душу. И стирает

невыносимую мысль о том, что мир не спасешь, ничего не изме-нишь, в аду потерпишь полагающиеся тебе муки. Но запредельный

алкоголик независим, его не сбить с пути. Противоречий муками

источен, он подчиняется интуиции, предчувствуя: будет знак, будет.

В исступлении до рассвета ворочается он в постели, обливаясь

липким потом. Одеяло на полу, простынь – в скрутку. Сомнения нынче, как при рукоположении – в сон лезут, длани дух святой, глядишь, и возложит. Мания величия тут как тут – сознание в ошметки рвет.

Где же его душа, неужели затеряна среди мерзлых бесчувственных

пустот? Не безоблачна встреча с самим собой, – поддерживает его

ангел, – примирение, разве не бой между тобой прошлым и тем, кто

ты отныне?

Тяжела поклажа минувшего, неосознанного, нераскаянного, мог ли он такое предположить: исчезновение времен, потеря ощущения пространства? Кто даст пищу уснувшему сознанию, кто, от-зовитесь! Что далее последует засим? Прошлое глыбами нависает, горьки там грязи, не подняться. Эй, кто там хлещет его по щекам?

Не бейте лежачего, – кричит в пустоту безглагольную, наслушавшись хоров хмельных, миражей алкогольных насмотревшись. Где

воздуха бездымного набрать, в каком краю еще раз родиться?

Постепенно он становится иным и поет, как грач-одиночка.

В хор не залетает – глуховат. Ан нет, и его песня уже доносится изда-81

лека – из несусветного непроглядья. Первенец трезвости оперился.

Сознанье – странно – не запотевает, к дали холмистой, оказывается, неравнодушен. Листву заметил – треплет пальцами непослушными, едва касаясь. Рядом с ним неразлучно – страсть и ненависть. Подро-сток. Деточка. В начале второй – царский подарок от Господа – жизни. Побережнее с ним, ведь он кроток запредельно, последней трети

века прошлого пришлец. Разбавьте пробелы его сознания полевой

тишиной, чтоб шумы, пугающие его, стихли. Гляди-ка, растягивает-ся, как гармонь, у которой надорвались меха.

Он же привычный к жару-пылу алкогольному, запутался в тенё-тах тишины, куда ему податься? И не то его беспокоит, что нужно.

И полоски на носках у него не парны.

А знаешь, что в прошлой жизни ты был царем? – врет ему воображение, грядущее с минувшим сшивая ниткой суровой. – Тавро

поставлено на тебе, бессмертном, – усиливает воображение самообман. Ты только посмотри, он еще и командует, а ну-ка в пустоту

перебежками – марш! Худо-бедно, болезный, ползи и не бойся, пока

не призовет тебя Господь. Просто двигайся шаг за шагом, отвесные

времена трезвости разглядывая, певчие страсти бредущих впереди

трезвенников подслушивая. И песню свою исполни, ужом змеящу-юся, гадюкой жалящую, пока камень надгробный печаль над тобой

не источает. И повествуй о трезвости идущим за тобой. О пьянстве

своем повальном расскажи.

Не пытайся жизнь разгадать: смысл ее предельно отчетлив, радости ее крохотны, и не сложить в бездонную мошну накопленной