Письмо от Бахуса. Исповедь анонимного алкоголика.

республики. Вот так!

Собравшись в условленном месте, мы втиснулись в маршрут-ное такси и отправились в противоположный конец города, устроив

в салоне собрание. «Как возьму эту проклятую рюмку, обязательно

в организме что-нибудь покалечу…» – Тамара, как всегда, была после очередного алкогольного срыва.

Мы любили братьев в первые дни трезвости, с их помощью как

бы путешествуя по прошлому. Располагающиеся рядом с водителем

инородцы с удивлением прислушивались к нашим необычным речам, к странным оборотам, к удивительной лексике.

Сложно мыслящий художник впихивал в контекст философские сложности: «Основа алкоголизма – чувство недовольства!»

Не почитаемый женщинами он напоминал меня на заре трезвости.

В остальном его выздоровление я считал его совершенно безнадежным, радуясь тому, что рядом со мною красивые женщины, а выте-кающая из этого зависть художника тешила мои амбиции.

«Надо было с самого детства идти к этому выздоровлению, –

Наталью распирала страсть, – я не могу переносить боль души. Как

26

сказала сестра Рая, алкоголизм пришел, когда накопилось много

боли…»

Я, качая головой, криво строчил в перекошенный блокнот перлы: «Алкоголизма – болезнь весенняя…»

Артистка говорила хорошо поставленным голосом: «Я думала, в трезвости придет эйфория и я закричу: эге-гей, весна наступила!

Я задергивала шторы, чтобы утро не начиналось. Я ждала изменений, бешено пила, но мне не становилось легче. Я ненавидела солнечные дни и снова задергивала шторы…»

Грустный осенний монолог вступал в противоречие с яркостью

середины мая. На обочине женщины укладывали куски еще не по-рыжевшего дерна. Такси остановилось на светофоре, и все уставились на рабочих, на растущую горку красноватого грунта, на углу-бление в толще земли.

Мы мчались на маршрутном такси сквозь пространство и время, мы, едва не умершие, мы, люди, которым уже была уготована

печальная участь забвения. Мы летели, презрев все эпохи и направления, вырванные из лап смерти Божьим провидением. Наши могильные квадратные метры зияли скорбным напоминанием о бренности жизни. Мы, очевидцы собственной смерти, апостолы спасительной идеи, мастера трезвости одного дня, превратились сейчас

во фрагмент бытия в ярчайшем его проявлении.

До форума оставалось не более получаса езды. Наталья, по ее

словам, потерявшая сознание за пять метров до капельницы, радо-валась, что ее положили в психиатрическую больницу, сказав: «По-лежи со своим восторгом к алкоголю! Когда придешь в норму, будешь помогать в морге - вывозить трупы…»

В сознании оседали честные монологи: «Вселенная стремится

к гармонии, алкоголик – к гармошке»; «Внук не обращает на меня

внимания, а я обижаюсь – это в пятьдесят лет!»; «Мне предложили

прочитать лекцию, но что я им скажу – что наше общество покрыто

ореолом таинственности?»; «И опять трезвость меня не обманула: день прошел интересно».

«Нету там кайфа…» – подчеркнул общую позицию Саша, и

собрание приумолкло. Стало тихо до такой степени, что послыша-27

лось урчание в животе у водителя, бойко насвистывающего песню.

Кто-то нарушил тишину шутливым вопросом: «Можно ли жить в

гармонии с самим собой, исполнившись гормонами?» Компания

рассмеялась.

«Неужели я и в самом деле такая плохая, как это видит мой

муж? Если я не полюблю себя, то я всю жизнь за ним буду бегать.

Весь ужас моего существования заключается в том, что я просыпаюсь и начинаю зарабатывать любовь к себе». – Лицо Ольги отчаянно блестело в пыльном замкнутом пространстве.

Братство, какого нет в целом свете, приближалось к месту проведения форума. Я подумал: «Трезвого алкоголика нужно показывать как достопримечательность государства, как человека без чувства защищенности. Нет главного защитного покрывала, а он еще

трезвый, еще и развивается. Нет у него молитвы внутри…»

Сестра, разомлевшая от жары, пугала агрессией и депрессией:

«Начальник достал у меня из глаза соринку, а я подумала, что все, у

нас любовь. Он сказал мне комплимент, я собралась ему отдаваться…»Элеонора убедила народ в том, что ревность передается генетически. Тарас выдавал: «Хочешь жить спокойно, живи с нелюбимым

человеком». Безымянная сестра вспоминала слова учителя: «Значит, влюбилась? А детей твоих он тоже любит? А проблемы твои он

тоже разделяет?»

Безымянная сестра отчаянно выдохнула: «Я всегда привлекала козлов. Вокруг меня всегда вертелись проститутки мужского

пола…»

«Ты смотри, уже приехали», - крикнул я, желая выделиться. Народ не обернулся на мой голос.

РАЗГОВОРЫ, РАЗГОВОРЫ

Больше всего мы любили озвучивать истории нашего пьянства, болтая о Бахусе, которому доверяли больше всего на свете и который отвернулся от нас: мы с Александром были окончательно сра-жены и покинуты в ужасном одиночестве.

28

Одиночество объединяло и роднило нас, перетекая в разочарование жизнью. И, конечно же, благодаря именно одиночеству, каждый из нас в трезвой жизни нашел первого друга.

Мы возвращались домой после занятий группы Анонимных

Алкоголиков, ощущая внутри необыкновенный эмоциональный

подъем. Не пряча своей радости, мы показывали себя миру, как нам

тогда казалось, в непристойном виде.

Город виделся нам печальным. Небрежным кивком он едва отвечал нашему несоответствию, точно не мы, а он, многоэтажный

красавец, был подавлен всем случившимся.

В чем мы были виновны? В том, что прибавляли к своему несчастью еще и погибель души? В том, что мы не понимали близких

нам людей, готовых принести величайшие жертвы, лишь бы мы вы-здоровели? Или же в том, что мы не понимали, что с нами происходило, и пили, пили, пили?

Мой друг как всегда был красноречив.

– Я бросил пить в день празднования иконы «Неупиваемая

чаша» – 5-го мая. В этом что-то есть. Я смотрю на выпивающих

ребят, и мне хочется им крикнуть: у вас же дети, жены, родители, что вы делаете, вы не представляете, что вы делаете! Зачем я жил, сам не знал. Всех вокруг себя разогнал! Никто не подсказал: люби

ближних, окружай их теплотой – это спасет тебя от одиночества.

Признаться, я открывался не так легко:

– Я бродил по округе, прятался от людей и пил. Я не знал, как с

этим бороться. Со временем я стал еще больше пить.

Саша прервал короткую паузу:

– Я допился до того, что решил покончить с собой! Это ведь не

жизнь: то запой, то отходняк, то «ментовка», то вытрезвитель.

Написать бы пьесу о нас, подумал я тогда. В пьесе ничего не

происходило бы, кроме чуда духовного возрождения, осознания самого себя.

Обескураженным тандемом мы возвращались из преисподней

в реальность. На грешной земле медленно протекала полноценная

жизнь, а мы освобождали подсознание от ужасов неосознанной реальности, предупреждая проделки предрасположенности к тем или

иным заболеваниям.

– Я, брат, однажды утром собрался опохмелиться, так жена не

пустила – еще жива была. Я и выпрыгнул из окна, страшно разбил-29

ся, но выжил. Она так за мной ухаживала, так ухаживала! Загнал я

жену в могилу!

В молчании мое терпение иссякало быстрее, и я прерывал короткую паузу:

– Я, Саша, раньше потыкаюсь в лицо проблеме и пью, а сегодня

в такой же ситуации смиряюсь и начинаю проблему решать.

Чем не дети, стремящиеся неизвестно куда? Дети, ушедшие из

пределов алкоголизма, взвалившие на свои плечи и на плечи родни

проблемы трезвой жизни, о которой не было никаких знаний, что и

влияло на судьбу тех или иных решений по причине преобладания

эмоций над разумом. Один из этих детей продолжал удивлять меня:

– Брат, я вспоминаю высказывание сестры о том, что она ходила сюда искать мужа. Ее честность заставила меня задуматься: а

не хожу ли я сюда только потому, что здесь много интересных женщин? – Рассуждая, он откусил примерно половину эскимо, вторая

половина оторвалась с палочки и шлепнулась на асфальт. Брат, подобно маленькому ребенку, бросился его подбирать.

Я незамедлительно этим воспользовался и взял слово:

– Я употреблял водку до тех пор, пока она не стала употреблять

меня. Я протрезвел, но не понял: почему из множества алкоголиков

Бог выбрал меня?

В эту минуту мы ровным счетом ничего не знали о мире: только то, что сегодня мы трезвы, что ярко светит солнце и мы куда-то

идем. После того что случилось с нами, кто может предсказать будущее? Никто, кроме Бога!

Ведь если существуют правила жизни, то мы были главными

нарушителями их. Мы были любителями кайфа с петлей на шее.

Но – что необъяснимо и удивительно – остались живы. Остальное

убедительно подтверждал мой собеседник:

– Мне в трезвости порой так тяжело, что застрелиться хочется.

Ночью мне снится, будто я провожу анализ своей прошлой жизни.

Я скорблю и думаю: как-то совсем запутаны планы Господа относительно меня. Вроде протрезвел, а в душе одно смятение. Когда

я пил, то всегда находился в текущем моменте. Было что-то вроде

сатанинской благодати – душевное равновесие в опьянении.

Как только мой друг сделал паузу, я быстро “схватил микро-фон”:

30

– Однажды я позвонил домой, жена долго не поднимала трубку.

Я набрал дочь и прокричал: скажи той корове, пусть телефон поднимет. Через минуту жена перезвонила и произнесла замечательные

слова: «Пусть корова тебе ужин и готовит!»

Мы еще не знали, что вступили на суровый путь самопознания. Нам предстояло вернуться в свое прошлое, посмотреть на него

трезвыми глазами, чтобы с болью простить и принять себя. Мы не

представляли условий, какие ставит перед каждым человеком духовность. Мы были ее изгнанниками – по собственной инициативе.

Улицы прятали нас под сенью летнего убранства. Птичьи песни

восстанавливались в разрушенной памяти. Озерцо со строящимся

на берегу многоэтажным домом, с его неподвижным отражением в

чистой воде. Окруженный липами тихий парк. Александр отважно

шагал неизвестно куда, я стремительно поспешал за ним.

– Нелегко было жить со мной, алкоголиком, – прервал молчание

Николай, – с моими пьяными ласками и перегаром. Я жене говорил

о любви, она мне кричала: докажи! не пей!

Город казался лежащим в долине. Далеко тянулись панельные

дома. Свадебный кортеж встретился на нашем пути. Люди улыбались друг другу так, как это не умели делать мы. Но наши души, сжатые столькими невысказанными чувствами за время жестокого

алкоголизма, распрямлялись. Наши души хотели отдыха, свободы, света. Пусть непродолжительного, но ясного и спокойного…

ВНИЗ ПО МАТУШКЕ, ПО ВОДКЕ

Четыре года назад он прикатил в белорусский городок из Донбасса. Овраги и балки помахали вслед ему ветвями верб и ракит.

Утром в поезде он отбросил одеяло и прильнул к окну: на склонах

вместо серебристого ковыля зеленели мхи.

Звезды местной команды, большие поклонники Бахуса, встретили Колю, провели по злачным местам. Водка стала их верным

спутником.

За четыре года футбольной жизни интеллектуала из него вы-давила раздвоенная личность. Вместо одной цельной натуры появилось две противоречащие друг другу. Широко раскрытые миру

31

карие очи потускнели, куда-то девался задор молодости. Он приу-чился испытывать радость от стакана вина, без него все казалось

тусклым.

Как-то неожиданно друзья разъехались. Постепенно Коля перестал вспоминать о них, чувствуя все более острое желание уйти от

реальности, слыша странно требовательный голос изнутри: «Хочу

водки!»

Еще более странным было ощущение мелкой дрожи в зубах, ломки в теле, тремора в перстах. Стыдясь трясущихся пальцев, он

спрятал руки за спину. Первые признаки алкоголизма, о которых он

не имел ни малейшего представления, выбили его из равновесия.

После вчерашней выпивки он, по обыкновению, гулял за го-родом, расстегнув несколько пуговиц рубашки. По груди, орошая

темные волосы, медленно струился пот. Теплый ветер бесстыдно

щекотал его подмышки, а солнце жарко светило в спину, подталки-вая к едва заметной тропе, уводящей в пышные луга.

«Вперед, Коля, – подбадривал себя полузащитник местной команды, – дождемся вечерней тренировки, после чего выпьем полстакана водочки!»

Фигура незнакомца, держащего в руке именно эти вожделен-ные полстакана, перекрывала дорогу. Пройти мимо оказалось делом невозможным. Коля взял стакан, выпил и, буркнув «спасибо», присел рядом.

Сразу заиграло солнце, стих ветер, на обочине засеребрились

цветы. Мужик деловито раскладывал на газетке закуску: четыре

свежих огурца, нарезанное копченое сало на куске хлеба.

После трехсот граммов между мужиками установилось понимание. Высокоумные глупости перемешивались критикой самых

основ мироздания, и беседующие достигали таких заоблачных высот, что для выяснения истины требовалось продолжение банкета.

Подспудно Коля сожалел о случившейся попойке, но ничего не

мог поделать с неодолимым желанием выпить. Тренировку он, разумеется, пропустил. Возвращаясь к себе, обошел стороной стадион, чтобы не столкнуться с тренером.

Слыша нарастающий шум хмелеющей братии, видя море разливанное водки, он ожил, и его потухший было взгляд заблистал.

Футболисты, бредущие с тренировки мимо пивного бара, казались

инопланетянами.

32

ВЕТХАЯ ОСОКА

Почти засело в моей голове: я не такой, как все, я – особенный!

Впереди – поводырь – мания величия со своей паствой – детскими

эмоциями. И ведет, шельмец, в сторону Бахусовых храмов. Там –

веселье! Песни, пестрота карусельная, клоуны из щелей выгляды-вают, самогон рекой льется. И все это располагает к утопическому

видению реальности. Я помышлял о всемирном стеклянном потолке, сквозь который видны звезды и небо. Что-то вроде движущегося

дома, согласно положению солнца на небосводе. Стены-кулисы, –

воображал я, – цветы и ароматы проникают сквозь них, наполняя

жизнь. Сам дом движется к морю, а на закате возвращается назад.

Примерно так.

Невозможно понять, откуда в моей голове ощущение, будто

я важен, как столица государства, будто меня никак не обойти, не

объехать. Я светило! Ах, да это же мания величия! Я опять забыл.

Порой я совершенно не помню о ней. Я в ней, как в липкой патоке

муха – ногами и руками шевелю, но ничего не могу изменить.

Побывавшему в запредельности, уставшему от тамошних без-отрадных впечатлений, хорошо известно, что есть истинный путь, и

он долог, бесконечен. Ведет он к цели духовной и финиша не имеет.

Так или иначе, иного земного пути не существует: либо ты в реальности, либо в умозрительности. И мерзостей жизненных тебе не

изменить.

Из каких праглубин они рождаются, непонятно, но тысячеле-тиями человеческая гнусность идет, ползет, движется, извивается, юлит, лукавствует в облике правды. Может, и вправду человек неизменяем, а справедливости нет на белом свете? И властвует на земле одна неприукрашенность. И на самом деле люди вокруг лживы.

А под ногами у них истина стонет так, что все обмирают, скажем, как я сейчас у ветхих осок.

Тут и осенило меня: вот на кого я похож как две капли воды, внутренне, конечно! Наверное, я наконец-то пришел к себе, а значит, к Богу. Уселся я в себе самом, впрямь как на кривоствольном

дереве, убогость свою не впервые почувствовал, но прятать не стал, как и неприглядность. И в муках великих начал осознавать свое место в мире, анализировать отношения с самим собой и с другими.

33

Думать о Боге я пока не решился. Потому что где-то услышал: бой-тесь Бога, и вы не будете никого бояться.

Я впервые в жизни ни с кем и ни с чем не боролся, а просто отдыхал на приспущенной, как хоругвь, кроне, приспущенной, скорее

всего, по поводу кончины моей гордыни, мании величия и чувства

исключительности. Вы не поверите: облегчение в душе такое, будто

Дух Божий голубицей надо мною кружит.

Жена, слышал случайно, говорила соседке: не знаю, что с ним

случилось, но жизнь с ним, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, стала

бела…

ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Да, я плясал перед ним, лишь только кивнет. Да так угодлив, –

трезвенники нашей группы только разводили руками: Николай, наш

гуру, автор эффективной системы выздоровления, – унижает себя!?

Потупив глаза, члены группы избегали моего взгляда и отказывались от чаепития, хотя стол ломился от яств, а на время перерыва

они исчезли неизвестно куда.

Я огорченно кивал головой, быстро поливал, как просил пре-доставивший нам помещение заведующий отделением, цветы на

подоконнике и пытался сосредоточиться. И – так челядь господину

угождает – топтался вокруг угловатого новичка: и чаю ему предлагал, и вазу с печеньем пододвигал поближе, и хохотал над его

глупыми шутками.

Казус сложившегося положения в группе вовсе не означал на-личия проблемы межгрупповых отношений, разгадка таилась совсем в другом аспекте трезвления, куда не могли обратить взор мои

братья с крохотным сроком воздержания от веществ, изменяющих

сознание.

Не скрою, порыв объясниться с ними и успокоить их, безусловно, был. Но тогда мне предстояло бы доносить каждому: точно так

я работал с тобой, но, главное, смотри, вот так ты выглядел вначале

пути. Или ты думаешь, что сразу пришел сюда духовным и пуши-стым? Но разве можно объяснить слепому мира красоту? Конечно, нет! Покуда сам не дорастет до наставнических порывов, покуда

34

сам не набьет шишек о твердолобость своевольного новичка, покуда не появится желание послать его к чертовой матери…

Юрий, так он представился, не побоюсь этой метафоры, находился на высшей ступени антидуховности: и внешне, и внутренне.

Иными словами, алкоголизм настолько укрупнил, напитал и усилил

его отрицательное начало, что он превратился, сам того не ведая, в

источник зла. Нечто подобное мама рассказывала об отце вначале

очень добром и покладистом, а в крайней фазе пьянства ставшим

сущим дьяволом.

Безусловно, у каждого любителя веселящего вещества в той

или иной степени рождались подобные ощущения, когда отрицательные и положительные черты в душе уравновешиваются у опасной – предмогильной – грани, а вестибулярный аппарат духовности

размагничивается, и он валится в пустоту даже от мало-мальской

грешной мысли.

Там, в точке невозврата, какое-то время он влачит свое существование, так сказать, на отрицательном эмоциональном топливе.

О тех отрицательных для жизнедеятельности действах в А.А. рас-суждают весьма неохотно. Охотников пофилософствовать о запре-дельных ощущениях не много. Если таковые находятся, то вряд ли

вытащите из них хоть полсловечка правды: все силы у них ушли

на то, чтобы выкарабкаться из могилы по отвесной стене. Они не

подозревали, что трепыхаются в божьей длани. Потому что такое

спасение под силу лишь Творцу.

Вот такой новичок появился на нашей группе. Выглядел он как

воскресший покойник, как только родивший взрослый, как нечто не

укладывающееся ни в один синонимический ряд великого русского

языка.

Я с удовольствием приготовил ему чай – радость-то какая, личный представитель небесной канцелярии пожаловал в наши трезвые палестины.

И с таким же удовольствием наблюдал за тем, как он захватывал

печенье в две горсти сразу и засовывал его в карманы – вперемешку с расползшимися от жары конфетами. Точь-в-точь, как некогда

делал я. Он совершенно никого не замечал вокруг и едва ли что-то

слышал, занятый, как малыш, рассматриванием, ощупыванием и

пережевыванием сладкого мучного разнообразия.

35

В воздухе стояла тишина, создавалось ощущение, будто мы

провалились в безмолвие. Лишь голосисто закипающий чайник озвучивал свою закипающую правду. Двигаясь, Юрий припадал на

одну ногу – словно подтанцовывал, зависнув где-то в неведомых

глубинах малоизученного непроглядья. Я же ломал голову, как ему, духовному мертвецу, удалось добрести до трезвых островов с ма-лыми потерями. Не считая, конечно, духовной смерти и потери самого себя. О том, как он выбирался по отвесной стене ледяного без-молвия, я боялся даже думать.

Вероятно, для какой-то миссии вытащил его Господь, как и меня,

– рассуждал я про себя, кивая Юрию в знак согласия с его вытол-кнутой из гортани сложносочиненной глупостью. При этом меня согревало осознание кратковременной, Богом данной мне власти над

временем: способностью видеть себя в прошлом, себя, воскресшего

из запределья. По воле Творца, естественно. Тогда как мой молчун, взрослый младенец, будущий ратник подвигов духовных шалил у

сладкого стола: а как же еще, у детей все – игра! Вспомнилось и погасло в воображении, занятом другим, не менее важным направлени-ем моей мысли. Подобно Юрию, я принялся подтанцовывать, словно

внутри зазвучал аккомпанемент взволнованного тапера.

Между тем любопытство меня буквально сжигало: на какую

миссию может сподобиться эта человеческая масса, безликая, шлеп-нувшаяся неизвестно с каких высот прямо под молодое деревце на-чинающейся трезвости.

Ведь получая солидный куш из сомнительных щедрот Бахуса, я

тоже когда-то был таким же Юрием. Совсем в недалеком прошлом, почти рядышком: одну рюмку хлопнул – и ты снова там. Как же

быстро забывается то, кем ты был еще вчера, как выглядел, откуда

выполз, – я чисто механически пригубил страшно сладкий чай, –

главное, не забывать, с чьей помощью выбрался на свет божий.

И промелькнули перед глазами те же конфеты, которые я, точно как Юрий, рассовывал по карманам новых джинсов, а после напрочь забывал о них. И то, как перед стиркой причитала моя жена, выскабливая из карманов прилипшую шоколадную глазурь, злясь и

ворча: ну что за наказание с твоей трезвостью?

Перерыв подходил к концу, после перекура возвращались мои

братья. В их глазах явно проглядывалось недовольство мною, заня-36

тым новичком. К сожалению, почти все они были на стадии начи-нающейся трезвости и помочь мне в общении с Юрием не могли. В

основном, они пока еще с трудом отказывались от приведшего их в

могилу собственного мнения и полагались на смертельно опасную

для выздоравливающих от алкоголизма логику. Глядя на их недо-вольные лица, я улыбнулся: похожи на маленьких детей, которым

отказали в любимом лакомстве.

Объяснить более доходчиво мог бы сам Бахус, но… Сам он

берется за дело в крайних случаях: когда в поле его зрения попадают особенно выдающиеся пьяницы, гениальные – в грядущем –

наставники.

В кабинете по-прежнему царила тишина. Братья пили чай как

никогда молчаливо, без восклицаний, острот и детской невоздер-жанности. Будто думу думали. Я-то поначалу полагал обсудить с

ними, как поделикатнее окружить Юрия невопросительным вниманием, искренним восхищением, мотивирующими к действу восклицаниями. Но, к своему огорчению, наткнулся на глухонемоту.

Я неоднократно и прежде намекал развивающимся трезвенникам об особенном внимании к новичкам, о том, что их нельзя, как

младенцев, оставлять ни на минуту. Но увы – мои объяснения до

ни не доходили, так как они пока еще не готовы были узреть себя

прежних в новеньком.

Поэтому трезвенники начала пути поглядывали на Юрия, от-нявшего у них мое внимание, с неприязнью пассажиров автобуса, в который вдруг ввалился дурно пахнущий мужчина. Вдвойне было

непонятно мои братьям, почему я, их кумир, прогибаюсь и стелюсь

соломкой перед каким-то Юрием. А я, в свою очередь, мучился ме-леньким, отравляющим мне душу чувством вины перед коллегами

по несчастью.

Молчаливое чаепитие подходило к концу. Юрий с полным ртом

печенья давился чаем, сжимая в свободной руке несколько пряни-ков, не поместившихся уже в набитый карман. Нас всех объединяло

то, что мы были языками одного пламени, которое теплится после

многих зим и весен трезвости. Каждый трезвел со своей осторожностью и самобытностью. Юрий в ворохе сырых дров, а я уже полыхал в огне трезвости.

В данный момент мне мешала моя растерянность. Я всегда делал выводы с запозданием. Меня не торопили, мне не мешали, но, 37

видно, срабатывала существенная разница в сроках чистоты трезвости. В мою пользу. Эта разница передавалась словам, взглядам и