Апокалипсис Внутри

Дэнни Рамедис

Апокалипсис Внутри

ПРОЛОГ

Адриан стоял на балконе, держа в руках сигарету, и глядел вдаль, туда, где за крышами безликих, сливающихся друг с другом высоток, помигивал красный огонёк на фоне угрюмого ночного неба. Огонек исходил от телевизионной вышки, и в его пульсировании – то ритмичном, то хаотичном – было что-то гипнотически успокаивающее. Адриан вдруг представил, будто кто-то с небес посылает ему сигнал: пытается таким образом подбодрить его, внушить надежду... Но надежда истекала кровью, барахталась в грязной луже, точно прибитая муха, и умирала; а огонёк предназначался вовсе не ему, а пролетающим в небе самолётам.

Адриан поднес сигарету ко рту и затянулся. Дым обжёг горло, заполонил лёгкие, мозг, сердце. Это была тридцать восьмая сигарета, выкуренная им за сегодняшний день. Еще недавно он пытался бросить и даже продержался неделю. А потом случилось то, что случилось, и денег у него осталось лишь на пару пачек сигарет. Самых дешевых и вонючих.

Адриан взглянул вниз, прикидывая расстояние до земли. Девятый этаж. Если прыгнуть сейчас, то всё закончится. Была бы только воля. К тому же ему не хотелось в процессе полета вдруг осознать, что все его мирские проблемы решаемы, и в сотый раз за свою жизнь о чём-то пожалеть. Нет, если уходить, то мирно, спокойно, а лучше всего – лишившись сознания. Дабы агонизирующая надежда не цеплялась за жизнь.

Докурив сигарету до самого фильтра, Адриан зашел обратно в квартиру. Во рту образовалась едкая удушливая горечь, от которой желания жить стало еще меньше. Проходя мимо шкафа с зеркалом, он вдруг остановился и посмотрел на себя. То, что там отражалось, внушало ужас.

Из зеркала на него смотрел худой, как щепка, и совершенно опустошенный молодой человек. Когда-то его можно было бы назвать привлекательным, но использовать это слово сейчас не повернулся бы язык: осунувшееся лицо, впалые щеки и глаза, сочившиеся смесью отчаяния и отвращения к собственному отражению, производили впечатление весьма гнетущее, если не сказать отталкивающее. Так выглядели люди в психиатрических учреждениях. Так выглядел Адриан в свои двадцать четыре года.

Он внимательно смотрел на своего двойника, пытаясь отыскать в нём хоть что-то приятное, но обнаружил лишь новые залысины на макушке головы. Они появились у него еще пару месяцев назад, но сейчас – на фоне постоянных стрессов – распространялись с пугающей скоростью. Еще чуть-чуть, и линия роста волос тоже начнёт отступать вверх: некогда густые, черные волосы в области лба выглядели истонченными.

«Мои волосы – как крысы, – подумал он, – бегут с тонущего корабля». Тонущим кораблем, очевидно, был он сам.

Подавив желание плюнуть в зеркало, Адриан выключил свет и рухнул на кровать. Находиться в темноте было приятно: темнота, словно родная мать, обволакивала его и согревала. В темноте было проще размышлять о своём положении.

Итак, он потерял все свои деньги. Остался совсем один, в чужой стране, ни кому не нужный. Через неделю – время платить за квартиру, и злобная, престарелая хозяйка, похожая на жабу в очках, больше не станет давать ему отсрочек. Работы он тоже лишился. Да и сама мысль о работе вызывала теперь неприязнь. У него больше нет мотивации. Нет сил даже почистить зубы перед сном. Ничего нет. Только болезненная, всепоглощающая пустота внутри.

Адриан уставился в покрытый трещинами потолок и представил, как его безжизненное тело свисает оттуда, точно кусок замороженного мяса в цеху. Он рисовал в своей голове сцены, последующие за его смертью: вот проходит день-два, тело его начинает источать вонь, вокруг, жужжа, собираются мухи. Спустя неделю хозяйка начинает жалобно трезвонить, но ответа не получает и решает сама наведаться сюда. Преисполненная праведного гнева, уверенная, что её просто игнорируют, она открывает дверь своим ключом, который у неё наверняка имеется, и видит свисающий с потолка труп. Адриану нравилось воображать, как её лицо перекашивается от ужаса, как в нос ей ударяет запах гнили, и у неё случается сердечный приступ.

Она бы заслужила такой смерти, подумал он. За то, что осмелилась сдать эту тесную, мрачную квартиру, больше похожую на больничную палату, с выцветшими обоями и старой дряхлой кроватью, от которой пованивало еще в день заезда. Квартиру с одним единственным деревянным стулом. Без телевизора. Без столика. Зато с зеркалом, ущемляющим и без того заниженную самооценку.

Адриан понимал, что ситуация его безнадежная, но сквозь закоулки сознания вдруг стало проглядывать решение. Он пытался оттеснить его обратно, выкинуть, как мусор, но оно назрело уже давно и не желало отступать. Выбор невелик: либо суицид, либо то, что обнулит шесть лет его жизни и вернет туда, откуда всё начиналось.

Чувствуя, как к горлу подступает ком, а пустота внутри тела расширяется, Адриан потянулся к мобильнику и набрал матери.

– Я хочу домой, – сказал он, как только они обменялись приветствиями.

На конце провода повисла тишина – вязкая, неприятная.

– Это правда? – послышалось наконец.

– Да.

– Что-то случилось?

Голос матери зазвучал взволнованно.

– Нет, – проговорил Адриан сквозь слёзы. – Просто я...устал уже.

Вдаваться в подробности ему не хотелось, а слово «устал» как нельзя лучше передавало его нынешнее состояние.

– Скажи честно, – не унималась мать, – ты снова вложил деньги, куда не следовало?

– Давай не будем об этом. Пожалуйста. – Слезы стекали по щекам вниз, прямо к губам, отчего собственные слова становились солёными на вкус. – Я просто хочу домой.

– У тебя есть деньги на билеты?

– Нет.

И вновь эта тягучая тишина. Вопреки законам физики, Адриан видел, как за тысячу километров отсюда мать взвешивает в своей голове все за и против.

– Хорошо. Завтра мы с отцом пошлём тебе деньги.

Адриан неприятно поморщился. Мать произнесла эти слова чересчур снисходительно, почти строго, и никакого счастья в её голосе не слышалось. Что странно, учитывая, как на протяжении шести лет – во время их частых телефонных бесед – она всякий раз говорила, как сильно по нему скучает и мечтает снова увидеть его.

– Кажется, ты не очень рада, – сказал Адриан.

– Ну что ты такое говоришь. Конечно, я рада. Просто это так... неожиданно.

Адриан вдруг признался себе, что хотел услышать совсем другое. «Не вздумай возвращаться! – могла бы выпалить мать. – Ты бросил нас, а теперь ждёшь, что мы встретим тебя с распростёртыми объятиями? Ну уж нет, тебя здесь никто не ждёт! Оставайся там. Ты мне больше не сын!» Эти слова вогнали бы последний гвоздь в крышку его гроба, принесли бы вожделенное облегчение. Ведь порой безвыходная ситуация лучше, чем ситуация, из которой выход есть, – но он не нравится тебе до безумия.

– Приезжай как можно скорее, – сказала мать.

– Хорошо. И...спасибо.

Никакой благодарности Адриан, однако, не испытывал.

Когда разговор с матерью подошёл к концу, он перевернулся на бок и сжался в эмбрион. В животе заурчало, последний раз он ел еще утром. Впрочем, голод был не настолько сильный, чтоб заставить его встать с кровати.

От одной мысли, что он снова окажется в родном городе, – поверженный суровой реальностью, в окружении родителей и безобразных декораций прошлого – сердце сжималось, как губка. Он пытался убедить себя, что дома он сможет отдохнуть и восстановить силы, но в это верилось с трудом. Рычма – не то место, где можно заново обрести себя; это место, где умирают мечты, где живут люди, утратившие надежду, и куда не пробивается солнечный свет. Когда-то он уехал оттуда, но частица родного города, точно радиация, осталась внутри него и продолжала отравлять жизнь.

Адриан закрыл глаза. Сон казался спасением. Хотелось погрузиться в него, раствориться с собственными сновидениями, и больше никогда не открывать глаза. И если где-то во вселенной блуждают боги хотя бы с капелькой милосердия, то они подарят ему это забвение.

Но боги были слишком жестоки.

ГЛАВА 1, в которой Адриан возвращается домой

Оказавшись на родине, Адриан не мог избавиться от ощущения, что всё происходящее является сном. Когда-то он был уверен, что никогда сюда не вернется, но мать, будучи поклонницей избитых цитат, всегда любила повторять «никогда не говори никогда»... И вот он здесь, сидит в этом обшарпанном автобусе, что несет его по дорогам Алмынии, – в самую глубь страны, в Рычму.

Назвать это место захолустьем было бы сильным преуменьшением. Рычма была маленьким городом с населением в три тысячи человек, спрятанным в такой же маленькой, никем не признанной стране. После давнишней войны Алмыния надолго отстала в развитии, и если в столице еще наблюдались признаки цивилизации, то Рычма до сих пор носила на себе отпечаток боевых действий. Жилые прямоугольные дома, раскинутые вдоль просторных, но молчаливых улиц, соседствовали здесь со сгоревшими постройками, обвитыми таким количеством плюща, что на ум невольно приходили ассоциации с концом света; посреди ухабистых дорог то и дело встречались пустыри, некоторые из которых были приспособлены под футбольные площадки для детей; а прямо в центре города, рядом с обветшалыми зданиями администрации и полицейского участка, точно поверженный монстр, грудой руин возлежал некогда действующий торговый центр.

Молодежь валила из Рычмы, едва закончив школу, а те, кто по каким-то причинам оставался, либо превращались в закоренелых наркоманов под гнетом тотальной безнадеги, либо худо-бедно приспосабливались, но платили за это умением улыбаться.

И все-таки, было здесь какое-то свое странное, почти волшебное очарование. Так, Рычма была воздвигнута на берегу моря, и хотя даже это обстоятельство не сумело привлечь сюда туристов, именно благодаря морю город отличался от других подобных мест, рассыпанных по миру. Как бы паршиво ни было на душе, всегда можно было выйти на улицу и прогуляться по набережной, отделяющей неухоженный каменистый пляж с разбросанным повсюду мусором от городской части; подышать свежим соленым воздухом, подставив лицо под бриз... поглядеть на темно-синюю гладь воды, уводящую в далекие, недоступные края... и утопиться в ней, если на то пошло.

Автобус высадил Адриана у железнодорожного переезда как раз в тот момент, когда над городом сгустились сумерки. Это было очень кстати, ибо желание встретить какого-нибудь знакомого отсутствовало начисто. Нет, однажды, конечно, придется с кем-то пересечься – и объяснять, почему он вернулся, и что в его жизни поменялось, и как там жилось на чужбине, и женился ли он, и работает ли где, и какие планы теперь у него, и вообще, почему он так исхудал; и так по кругу с каждым встречным – но сейчас к этой пытке Адриан был морально не подготовлен.

– Тебе точно здесь? – спросил его водитель автобуса, видимо, заметив выражение смятения на лице Адриана.

– Да, да. Просто я давно тут не был.

– А я тебя не знаю случайно?

– Думаю, что нет.

– Ну-ну.

Автобус запыхтел, выпустил густое облако дыма и тронулся прочь.

– С ума сойти, – проговорил Адриан вслух, разглядывая знакомые места.

Прямо у дороги стояла одинокая покосившаяся будка, которая обслуживала этот переезд ещё в прошлом веке, но сейчас там никого не было: застывший навеки шлагбаум приглашал проехать через пути в любое время. Слева от Адриана – прямо у опушки леса – возвышалась ветряная мельница; её лопасти зловеще шевелились в темноте. В детстве Адриан часто ходил туда с покойной бабушкой, помогая ей донести мешки с зерном, и эти лопасти, такие громоздкие вблизи, казались ему частью жуткого космического корабля. Рядом с мельницей кто-то обустроил магазинчик, которого раньше здесь не было, а через дорогу, на небольшом холмике, находилось одно из двух городских кладбищ; сквозь деревья в свете тусклых фонарей можно было разглядеть его многочисленные надгробья.

Во всей окрестности стояла тишина, нарушаемая лишь лаем собак, поскрипыванием мельницы да детскими выкриками где-то вдали. Это была южная окраина Рычмы.

Нахлобучив на себя капюшон, Адриан ступил на железную дорогу и зашагал по ней в направлении дома. Справа, за зарослями ежевики, тянулась обычная дорога, но ему всегда нравилось идти по рельсам; к тому же вдоль них люди встречались реже.

Глядя на линии электропередач, прорезавшие небо цвета синяка на километры вперёд, Адриан вдруг испытал чувство вдохновения. Поначалу оно будто подкралось к нему, совсем незаметно, робко, но когда на небо высыпали звёзды, – которые могли быть видны только в таком захолустье, как Рычма – картина перед ним стала настолько живописной, что желание взяться за кисть накрыло с головой. Впрочем, стоило только вспомнить, насколько невостребованными стали его таланты, как желание это тут же пропало.

Чем дальше Адриан шёл вперёд, тем явственней понимал: ему не так плохо, как он себе представлял. Да, на душе скребли кошки, и да, будущее рисовалось мрачным, но в то же время родные пейзажи обдавали его каким-то странным, приятным теплом, похожим на то, что возникает в теле после ледяного душа, когда расширяются сосуды. Всё вокруг вселяло чувство безопасности, и впервые за долгое время Адриан не думал, как выжить в чужом мире.

Наконец, он сошел с рельс, спустился по склону и вышел на узкую грунтовую дорожку, где посреди двух заросших травой пустырей стоял его дом. Двухэтажный, с треугольной черепичной крышей и поблекшими белыми стенами, он имел совершенно невзрачный вид, но сейчас казался самым уютным в мире.

Адриан знал, что это чувство пройдет, стоит только прожить под его крышей пару дней. И всё же – стоило насладиться этим моментом.

Он подошёл к двери, понял, что она открыта, но заходить не стал. Вместо этого тихонечко постучал и принялся ждать, разглядывая крыльцо, на котором стояли два новых плетеных стула и всё тот же круглый стеклянный столик с покосившейся ножкой. Хорошо, подумалось ему, что ближайшие соседи жили в квартале отсюда и не могли видеть его появления. А впрочем, Адриан бы не удивился, если кто-то из них наблюдал за ним из бинокля: люди тут были несчастные, но любопытные.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге возник худой невысокий мужчина, с поседевшими волосами и суровым, словно высеченным из камня лицом, которое оживляли блестящие каштановые глаза. Это был отец.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил Адриан.

Обнявшись, они неловко переминались с ноги на ногу прямо в прихожей, не зная, как продолжать эту сцену.

– Нормально добрался? – спросил наконец отец.

– Да.

– На таможне проблем не возникло?

– Так, пару вопросов задали, и всё.

Отец вдруг наклонился к нему и аккуратно похлопал по плечу.

– Ну вот, дома ты, сынок, – сказал он и обвёл воздух руками; затем добавил: – Я рад, что ты вернулся.

Адриан понимал, что отец пытался проявить совершенно не свойственную ему сентиментальность, и был искренним в своем порыве – однако получилось у него нелепо и фальшиво. Оставаясь наедине с ним, Адриан всегда испытывал жгучий дискомфорт: ему было не о чем говорить с отцом, и любви к нему он тоже не испытывал. Может, это было связано с его деспотичным характером, который особенно ярко проявлялся в детстве (сейчас же отец казался более мягким), а может, Адриан просто слишком много времени проводил с матерью, не успев проникнуться к отцу чувствами и запомнив его только злым и ругающимся.

– Не замёрз? – продолжал заполнять тишину отец.

– Не, нормально.

– Подожди, сейчас ноябрь закончится, и вообще колотун будет. Но ты не волнуйся, в доме теперь тепло, я новое отопление сделал. И печь дровяную купил на всякий случай, в сарае пока лежит.

– А что, свет до сих пор отключают?

– Отключают, сволочи. Особенно зимой.

– Мда…

– Ну ты давай, проходи... мать на кухне, не расслышала, как ты стучишь. Да и зачем стучал вообще? Не в гости же пришел!

Отец рассмеялся своей шутке так, будто услышал самый смешной анекдот в мире, а Адриан, выдавив из себя сухую улыбку, направился вглубь дома.

Всё здесь осталось нетронутым – те же тёплые, серо-коричневые обои с причудливым орнаментом; та же старая деревянная мебель вместе с квадратным телевизором, по которому сейчас показывали новости; те же плотные шторы, отсекавшие мир снаружи. Даже свет ламп остался тем же – томным, приглушенным, создающим густые тени по углам комнат.

И только одно отличие бросалось в глаза: весь дом был крошечным. Казалось, будто за время его отсутствия комнаты сплющились, скукожились под воздействием некой невидимой силы; и если раньше они казались Адриану просторными, и по ним можно было бегать, то теперь комнаты стали тесными до неудобства.

– Почему всё такое маленькое? – ахнул он.

– Вырос ты, – усмехнулся отец. – Поэтому так кажется.

И правда, когда он уезжал, ему было восемнадцать (почти ребёнок), а сейчас уже двадцать четыре. За спиной появился жизненный опыт, из-за которого многие вещи – в том числе материальные – теперь выглядели иначе. Жалко только, что спина при этом гнулась нещадно.

Мать стояла на кухне, за плитой, и уже дожидалась его. Всем своим видом она производила впечатление женщины очень хрупкой и нежной, похожей на увядающую, но всё ещё прекрасную лилию. Её длинные волосы, которые она неизменно красила в светлый цвет, были аккуратно собраны в пучок; губы – напомажены, брови – подчеркнуты; а само лицо, хотя и было испещрено тоненькими, едва заметными морщинами, выглядело свежим и не носило того отпечатка надвигающейся старости, что свойственен женщинам за пятьдесят, особенно в Рычме. За шесть лет мать не набрала ни грамма: осталась такой же стройной и изящной. Правда, худоба придавала ей слегка болезненный вид.

Сейчас она смотрела на Адриана, и её карие глаза были наполнены сладостной печалью.

– Привет, – сказал Адриан.

– Ну привет, – ответила мать и приглашающе раскинула руки.

Однако Адриан не спешил пускаться в объятия. Если с отцом он обнялся исключительно ради этикета, то с матерью его связывали гораздо более близкие – и сложные – отношения, чтоб начинать встречу с чего-то столь формального.

Они так и стояли, глядя друг на друга, словно застывшие, пока сзади не раздался голос отца:

– А чего не обнимаетесь?

– Плохая я, – проворковала мать. – Не заслужила, наверное.

Улыбнувшись, Адриан с нарочитой неохотой подошёл к матери и принял её объятия. В нос тут же ударил её запах, такой знакомый, – запах восковых свеч и чистых, вымытых шампунем волос.

– Я так скучала по тебе, ты не представляешь.

– Я тоже, – сказал Адриан.

– Правда?

– Да.

Мать вдруг отстранилась, оттерла выступившие на глазах слёзы и принялась разглядывать его, точно экспонат:

– Такой худой стал – ужас... Кожа да кости. Неужели ты там ничего не ел? – Её взгляд скользил вдоль его тела снизу вверх и, наконец, остановился на голове: – А волосы... у тебя что, они выпадают?

– Не знаю. Наверное.

– Не рановато ли? Даже у твоего отца, вон, все волосы целые.

– Зато седые. И может, хватит уже...?

– Не хватит! – вдруг громко перебила мать. Глаза её вновь налились слезами, а голос стал истеричным, режущим слух. – Посмотри, во что ты себя там превратил. Свободы хотел... вот тебе и свобода. А я говорила, помнишь, предупреждала – не езжай ты туда, останься. На коленях тебя просила!

– Всё – успокойся, – вмешался отец. – Не надо сопли разводить. Он уже взрослый мужик. Приведет в себя порядок.

Адриан сжал руки в кулак и крепко, почти до боли, вцепился ногтями в ладони. Наваждение, вызванное ностальгическими чувствами, испарилось, и осталась лишь реальность – жестокая и прозаичная; та самая реальность, что взрастила его и зловонным болотом бултыхалась в сердце.

– Ладно, прости, – пролепетала мать, глотая слёзы. – Я готовлю ужин. Картофельную запеканку с грибами. Через десять минут будет готово, а пока можешь... осмотреться. В твоей комнате я уже постелила.

– Хорошо. Тогда пойду туда.

– Ах да, и питаемся мы скромно: ты знаешь, продукты нынче очень дорогие. Но по сегодняшнему случаю я, так уж и быть, испекла пирог. С черникой, как ты любишь.

Адриан в очередной раз удивился, насколько бестактно мать умела подавать информацию и, скривив губы в подобии улыбки, промолвил «спасибо». Затем взял единственную сумку, с которой приехал, и пошел наверх.

Оказавшись в своей комнате один, Адриан с облегчением вздохнул: встреча с матерью уже успела утомить его. Хуже всего, что это было только начало: мать ещё непременно разрыдается, устроит сцены, театральности которым позавидовал бы любой драматург; а потом кинется в крайности – то станет спокойной, как удав, и чуткой, нежной, то снова разбушуется, причём неизвестно по какой причине. Адриан понимал, что, раскачивая его на своих качелях, мать манипулировала им – правда, скорее инстинктивно, нежели сознательно – но даже вопреки этому пониманию её манипуляции действовали безотказно: в горле стоял ком из чувства вины, стыда и ненависти к себе.

Положив сумку на пол, Адриан осмотрелся. Комната его была обставлена скудно: письменный стол, шкаф, кровать – и ничего лишнего. На одной-единственной полке, неряшливо прибитой к стене самим Адрианом, виднелись разноцветные корешки книг и коллекционные фигурки, а над кроватью висело два постера: один с группой Pink Floyd, другой – с Radiohead. Скудный интерьер кое-как разбавляли синие занавески.

И снова это ощущение, будто комнату уменьшили в два раза.

Адриан хотел закрыть дверь на ключ, но вспомнил, что замка в двери никогда не было. Он задался вопросом, а не являлось ли это внезапное желание запереться инстинктивным, связанным с тем, что случалось здесь в детстве, – когда посреди ночи дверца вдруг скрипела, и в проёме возникала тёмная фигура. Безликая и бесформенная, она тихонько проскальзывала в комнату, кружилась по ней, точно исполняя какой-то ритуал, а потом забиралась под его одеяло... Адриан понимал, что это были ночные кошмары, но они так хорошо отпечатались в памяти, что сумели взбудоражить его даже сейчас, спустя столько лет.

Адриану вдруг невыносимо захотелось покурить.

Он достал сигареты, открыл окно и присел на подоконник. Закурил. Холодный ветер приятно обдул лицо после душной сцены на кухне. Подумать только, ещё пару дней назад он точно так же пронзал взглядом ночь в тысяче километров отсюда; и точно так же курил, преисполненный отчаяния. Но теперь отчаяние ощущалось по-другому. Адриан пытался понять, в чём же эта разница, и когда сигарета догорела уже наполовину, мысль вдруг чётко сформировалась в голове: разница в том, что там, посреди чужой страны, у него еще оставались крупицы свободы, и потому смирение со своим положением давалось с трудом, через невыносимую душевную боль; но здесь и сейчас, когда он снова дома и ловушка захлопнулась окончательно, смирение наконец пришло и, точно мёд, подсластило горькую пилюлю отчаяния. Да, всё плохо. Но хуже уже быть не могло.

Где-то вдали раздался пронзительный визг шин, а следом – звук разбиваемого вдребезги автомобиля. Адриан не удивился: в Рычме любили скорость. Так, шоссе, что тянулось вдоль набережной города, часто становилось местом гибели молодых людей, которые садились за руль под кайфом и гнали так, словно мир вокруг был сделан из ваты. Адриан понимал их. И осознание, что кто-то поблизости прямо сейчас испустил дух, вызвало в нём легкую, белую зависть.

В дверь постучали. Адриан выкинул сигарету и прогнал дым рукой. Он знал, что это отец, потому что мать всегда входила без предупреждения.

Так и оказалось.

– Ужин готов, – сообщил отец. – Можешь спускаться.

– Сейчас приду.

– И смотри, руки не забудь помыть.

– Хорошо.

Всю свою жизнь отец вёл некую сакральную, одному ему ведомую войну против бактерий, микробов и прочих невидимых тварей, обитающих повсюду. Иначе не объяснить, почему он советовал мыть руки по сто раз в день.