Пока город помнит нас

Дверь была распахнута. Внутри скрежетал стан. Мужской голос велел кому-то держаться, потом выругался.

Я вошла первой.

Парень в рубашке, почерневшей от краски, склонился над печатным станом. Одной ногой он придерживал табурет, на котором разложил инструменты. У самого края стояла чашка. С каждым рывком стана она подпрыгивала.

— Если вы за приглашениями, их нет, — сказал он, не поднимая головы. — Если вы жених, ещё можно передумать.

— Я от Таи.

— Тогда деньги будут в четверг.

— Мне нужен Лев Вельт.

Скрежет стана прекратился.

Савел вылез из-под рычага и посмотрел сначала на меня, потом на Ардена. У парня оказались светлые ресницы и совершенно чёрный от краски кончик носа. За правым ухом торчал обломок карандаша.

— Не знаком.

Он ответил слишком быстро и посмотрел мимо меня, на дверь. Я обернулась: за мной входил Арден.

— Тая сказала, брат у вас работал.

— У меня многие работают.

— Значит, можете проверить…

— Не могу. Стан сломан, заказ не готов, а через час придут люди, которые умеют читать только сумму возврата. Вам чего? — спросил он Ардена.

Тот ещё не успел ответить, когда Савел увидел край разрешения под отворотом его куртки.

Чашка на табурете опрокинулась. Савел подхватил её прежде, чем она ударилась о пол, но вода уже текла по разложенным инструментам.

— Закрыто, — сказал он.

— Я ничего не проверяю, — ответил Арден.

— Тем более закрыто.

За станом что-то стукнуло. Не громко: словно человек задел каблуком деревянную ступеньку и замер. Савел даже не обернулся.

Арден поставил коробку с очагом у двери и вышел. Я слышала, как под его сапогами хрустнул уличный песок. Но хозяин продолжал смотреть на меня, и никакого приглашения в этом взгляде не было.

— Он со мной, — сказала я.

— Именно.

Савел повернулся к стану. Разговор для него закончился.

В лавке пахло маслом и сырой бумагой. На верёвках под потолком висели отпечатанные листы: объявления о торгах, меню дешёвого трактира, афиша концерта с именем самого Савела. Дата концерта миновала ещё летом. В дальнем углу стояла виола с треснувшей декой. На гриф были намотаны бечёвки трёх разных цветов.

Я посмотрела на очаг над дверью. Обычная сетевая рама — но тёмная. Световод перерезан, торец залит воском. У окна, за жестяным отражателем, горела отдельная стеклянная полоска.

Савел заметил, куда я смотрю.

— За неуплату. Очень интересное нарушение. Можете сообщить вашему человеку.

— Он не мой человек.

— Тогда зачем привели?

Ответа, который не выставлял бы меня дурой, у меня не было.

Я подняла коробку и вышла.

Арден стоял через два дома, у запертой рыбной лавки. В руках у него был бумажный свёрток с двумя маленькими грушами. Одну он протянул мне. Я покачала головой.

— Он знает, — сказала я.

— Вероятно.

— Вы можете уйти?

Арден убрал грушу в карман.

— Могу.

Это простое согласие почему-то разозлило меня сильнее возражений.

— Совсем. Не стоять за углом.

Он посмотрел вдоль улицы. У водостока сидела старуха, вычищавшая ракушки из подошвы. Над нами хлопало бельё. Ничего похожего на засаду я не видела, но вчера я не видела опасности и в собственном очаге.

— Я зайду к вам перед вечерним ударом, — сказал Арден. — Если вас не будет, оставлю записку. Если вы не хотите, чтобы я заходил, скажите сейчас.

— Заходите.

— Коробку отнести?

Я крепче взялась за ремень.

Он ушёл вверх по лестнице. Я дождалась, пока серая куртка скроется между домами, затем вернулась в типографию.

— Смотритель ушёл, — сказала я.

— Поздравляю.

Савел пытался опустить рычаг. Стан отвечал низким металлическим стоном. На доске лежала форма, но край прижимной плиты уходил в сторону.

Я поставила коробку.

— Нельзя давить. Сломаете направляющую.

— Она уже сломана.

— Пока только втулка.

Он отпустил рычаг и вытер руки о брюки, отчего чище не стало ни то ни другое.

— Вы умеете чинить печатные станы?

— Нет. Я умею видеть, когда две железки должны двигаться прямо, а двигаются криво.

— Редкий дар.

— Если хотите выгнать меня, выгоняйте. Но рычаг больше не трогайте.

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Потом Савел отодвинул табурет.

Под станом было тесно, а пол лип от масла. Я сняла куртку, закатала рукава и легла на бок. Втулка действительно лопнула. Кто-то уже обернул её проволокой, затянув так, что ось перекосилась. Мне случалось видеть подобное на оконных подъёмниках: дешёвый ремонт держался до первого настоящего усилия.

— Нужна латунная полоска. Не тоньше ножа.

— У меня есть ложка.

— Латунная?

— Любимая.

— Нужна латунная.

Он принёс обрезок старой вывески. Мы выправили его на пороге. Савел оказался ловким, но нетерпеливым: дважды пытался начать следующий шаг, не закончив предыдущего. На третий раз я молча забрала у него молоток.

— Вы и с братом так? — спросил он.

Я ударила по металлу мимо нужного места.

Савел выругался и отдёрнул палец. На ногте проступила красная полоска.

— Простите, — сказала я.

— Не сломали. Продолжайте.

На этот раз он держал вывеску клещами.

Починка заняла больше часа. Новая обойма получилась грубой, с загнутыми наружу ушками. Без хорошей втулки она быстро разбилась бы, но несколько сотен оттисков выдержать могла. Я заставила Савела прогнать плиту вхолостую и только потом разрешила поставить форму.

Первый лист вышел с серой полосой поперёк текста. Второй — чистый.

Савел поднёс его к окну, затем передал мне.

Это было меню: похлёбка, тушёная рыба, хлеб за отдельную плату. Я положила лист обратно, стараясь не испачкать свежую краску.

— Сколько? — спросил он.

— За втулку заплатите нормальному слесарю. За это ничего.

— Бесплатно я хуже всего покупаю.

— Тогда три кроны.

Он достал монеты. Я не взяла.

— Отдайте Тае. За пирог Льва. Только скажите, что это опять я.

Савел посмотрел на монеты, и впервые в нём что-то смягчилось. Он положил их отдельно от остальной мелочи.

— Вы правда не помните?

Я помотала головой.

За станом снова стукнуло.

— Инес, выходи, — сказал Савел. — Всё равно ты дышишь, как мехи.

Из узкой дверцы под лестницей выбралась женщина с младенцем на руках. Ребёнок был завёрнут в клетчатую скатерть и совершенно спокойно жевал её край. Женщина держала в пальцах недоеденную корку.

— Я не знала, можно ли, — сказала она.

— Уже можно. Чайник там.

Она прошла мимо нас, не поднимая глаз. На ногах у неё были мужские ботинки, стянутые поверх щиколоток тесёмками.

Я вопросительно посмотрела на Савела.

— За неё внесли залог, — сказал он. — Работодатель. Жильё, питание, подключение к свету. Срок закончился, залог почему-то вырос. Инес ушла, ребёнок остался у хозяйки. Сегодня забрала.

— Смотрители не занимаются такими долгами.

— А вы ей расскажите.

Я промолчала.

Я вспомнила, как Арден стоял у входа. Мне казалось, что он никому не мешает; Инес из своего укрытия видела прежде всего знак смотрителя.

Савел снял с верёвки сухую афишу, перевернул чистой стороной и положил на стол.

— Лев приходит не каждый день. Сегодня его не было. Вчера был до темноты. Бок у него уже болел.

— Откуда рана?

— Не сказал. Он вообще стал мало говорить о том, что может мне не понравиться.

— Вы помните его, потому что отключили сеть?

Савел постучал костяшками по тёмному очагу.

— Я отключил её раньше. Мне дважды прислали счёт за расход, которого не было. Решил, что дешевле сидеть при свечах. Потом пришёл Лев и спросил, знаю ли я его имя. Я сказал, что имя знаю, а вот когда он вернёт плоскогубцы — нет. Он сел прямо на пол.

На кухонном примусе закипела вода. Инес сняла чайник одной рукой, другой придерживая ребёнка. Я невольно шагнула помочь; она прижала младенца крепче, и я остановилась.

— Мне нужно передать брату, что дома безопасно, — сказала я.

Савел взглянул на коробку.

— На два дня?

— Пока на два.

— Напишите.

Он подвинул карандаш.

Я начала: «Лев, я…» — и остановилась. Не могла написать «вспомнила». Не могла обещать, что он войдёт в дом и найдёт сестру, которую оставил там. Даже фраза «верь мне» выглядела на бумаге требованием, за которым ничего не стояло.

В конце концов я написала про новый круг, чистую постель и серое пальто. Потом добавила: «Я нашла комнату. Приходи, если можешь. Ника».

Савел прочитал.

— Сложите. Я не должен был смотреть.

— Уже посмотрели.

— Да.

Он не стал оправдываться. Я сложила лист вчетверо и надписала имя.

— Где вы его найдёте?

— Это я ему обещал не говорить.

— Мне тоже?

— Особенно вам.

Было неприятно услышать, что незнакомый человек знает обо мне достаточно для таких обещаний. Ещё неприятнее — понять, что брат мог иметь причины.

Я достала завёрнутый осколок. Савел отшатнулся прежде, чем я развернула ткань до конца.

— Уберите от света.

Я накрыла его ладонью.

— Он холодный. Не включён.

— Всё равно.

Савел обошёл стан, закрыл ставню перед своим автономным стеклом. В лавке стало сумрачно.

— Откуда это?

— Лев принёс. Большая часть у смотрителя. Мне нужно понять, как это сделано.

— Так и понимайте здесь.

— Здесь я вижу только край. Для чего каналы, как выбирается человек, где хранится то, что забрали, — ничего не знаю.

Савел потёр испачканный нос. Потом достал из-под стола свёрток. Внутри оказалась грубая карта, нарисованная поверх старого театрального объявления. Не улицы — трубы, колодцы, лестницы. Несколько участков были закрашены густо, до дыр в бумаге.

— Позавчера Лев оставил это. Велел проверить проход от старых красилен до отстойника. Если вода ниже красной метки, можно ходить. Если выше — никак. Мне нужно провести Инес с ребёнком. Наверху у ворот ждёт человек хозяйки. Вниз по площади она не пойдёт.

— А обход?

— Обход через Рыбную. Там он и ждёт второго дня.

Он показал на короткую лестницу возле прямоугольника, обозначенного буквой «Р».

— Здесь старый раздатчик. Лев сказал, внутри осталось то, что вам нужно. Только не сказал, кому именно «вам». Я решил, что мне туда не надо.

— Вы дадите карту?

— Я дам копию. Вы проверите дорогу. Потом вернётесь и скажете, можно ли пройти с ребёнком. Никого вести за собой не будете. Если увидите закрытую дверь — не стучите.

Это уже походило на плату. Непомерную, если смотреть на неё глазами человека, который вчера ещё собирался просто починить старое свадебное стекло.

— Я не умею ходить по туману.

— Так и скажите «нет».

Я посмотрела на Инес. Она сидела на полу у примуса и кормила ребёнка размоченной коркой. Крошки прилипали к его подбородку. Увидев мой взгляд, она отвернулась.

Мне вдруг стало стыдно, что я уже почти употребила её в споре с самой собой. Женщина не просила меня совершать подвиг. Она хотела, чтобы на неё перестали смотреть.

— Я возьму человека, который умеет, — сказала я. — Того, с которым пришла. Без этого не пойду. Но карту с остальными ходами он не увидит.

Савел долго молчал. Затем положил чистый лист поверх карты и обвёл нужный участок.

— Только отмеченный участок, — сказал он. — Дальше не ходите. Если дорога плохая, напишите «плохая». Не надо возвращаться ко мне мёртвой из вежливости.

Я забрала копию. Он загнул её нижний край, и я увидела ещё одну запись, которую прежде закрывала его рука: три стрелки, длина стены и маленький знак — две короткие черты по сторонам точки.

— Это что?

— Метки Льва. У него так на схеме обозначается место, где можно отдохнуть. Стекло он рисует отдельно.

Савел аккуратно сложил оригинал. Я не стала спрашивать, сколько людей уже пользовалось этой картой и куда вели закрашенные проходы.

Перед уходом он сунул мне в руку тяжёлый моток пеньковой верёвки.

— Вернёте, — сказал он. — Она дороже вашего ремонта.

На улице я остановилась, перехватила верёвку поудобнее и проверила, не помялся ли лист с картой. Ардена у дверей, конечно, уже не было.

Он обещал зайти вечером. До тех пор я ещё успевала установить круг Марты.

Глава 5. Первая трещина

Новый круг я установила в прежнюю раму, но сетевой световод подвела в сторону и закрыла медным колпачком. Никаких сложных приспособлений для этого не требовалось. В городе давно привыкли к удобству общей сети; возможность жить без неё никуда не делась, только стала дороже.

Когда стекло загорелось, я положила ладонь на стену рядом. Кирпич прогревался ровно. Влага у порога перестала собираться в дорожку.

Старые мастера говорили: защита держит берег. Не море целиком и не воздух над городом — лишь ту малую границу, которую человек считал своим жильём. Туман терял на ней силу, вода при обычном приливе не шла выше порога. На высокую волну надеяться было нечего. Поэтому в нижнем городе первые этажи строили из камня, а на верхних хранили не только постели, но и крупу.

Я проверила все четыре крепления. Затем поднялась за рабочими сапогами.

В сундуке под ними лежал узкий футляр с потёртым зелёным бархатом. Я не открывала его несколько месяцев, однако всегда знала, где он находится. Внутри хранилось воспоминание о матери: одно утро до её болезни, запах разогретых слив, мука у неё на щеке. Я знала описание, потому что сама его записала, прежде чем отдать утро стеклу. Помнить и иметь возможность однажды вспомнить — разные вещи. Пока у меня был футляр, вторая оставалась.

Я переложила его на верхнюю полку. Вода ночью добралась лишь до мастерской, но теперь мне казалось ненадёжным всё, что стояло близко к полу.

Арден пришёл раньше вечернего удара. Я ещё затягивала шнурки.

Он заметил верёвку, сапоги и развёрнутую карту.

— Не дома, — сказал он.

— Что?

— Разговор. Вы решили продолжить его не дома.

Я рассказала о проходе. Про Инес сказала только, что Савелу нужно провести женщину с ребёнком. Про укрытие под лестницей — ничего. Он не спросил.

Когда я назвала старый раздатчик, Арден снял куртку и положил на стол.

— Нужны сухие перчатки. Есть вторые?

— Вы согласны?

— Я хотел осмотреть нижние ответвления. По Рыбной сейчас идти бессмысленно: там дежурят люди городской службы, предупреждение разошлётся раньше, чем я дойду до люка. Этот путь лучше. Но мы не полезем в воду выше колен и не полезем вдвоём туда, откуда один не сможет вытащить другого.

— Вы всегда так договариваетесь?

— Теперь да.

Он не пояснил, что значило «теперь», а я была слишком занята поисками перчаток, чтобы спросить.

Арден осмотрел верёвку по всей длине, медленно пропуская её между пальцами. Два места пометил лоскутами. Я решила, что он нашёл повреждения, но он объяснил: на этих отметках мы будем проверять крепления, чтобы не размотать весь моток по невнимательности.

Затем заставил меня трижды застегнуть и расстегнуть карабин на поясе с закрытыми глазами.

— Достаточно?