Исцелить и не влюбиться! Мой заклятый дракон

Я взяла её руку и повернула к свету. Нарыв был размером с горошину, красноватый, припухший, с белой головкой…

— Хильда, — посмотрела на неё так, как Мирра смотрела на меня, когда в пять лет я решила, что умираю от укуса комара, — это прыщ.

— Прыщ?!

— Нарыв, если тебе нужно для большего эффекта. Мазь из календулы, тёплый компресс на ночь, не трогать руками. Через три дня забудешь.

— Точно? — Хильда моргнула, недоверчиво посмотрела на палец, потом на меня и опять на палец. На меня.

— Точно.

— А вот у тётки моей, Берты из Овражков, палец был ровнехонько такой же, а потом — р-раз! — и синий, и отвалился!

— У тётки Берты была обморожение после того, как она трое суток просидела в погребе, прячась от мужа. Это другое.

Я промывала ей нарыв тёплым отваром ромашки, когда кончики пальцев левой руки опять засветились. Едва заметно, тусклый золотистый отблеск, мелькнувший и погасший, как искра от кремня. Я сжала руку в кулак и повернулась к полке, делая вид, что ищу мазь.

Хильда не заметила, слава всем богам в которых все верили кроме меня.

Это началось после смерти Мирры, но не сразу…

Первые недели я вообще ничего не чувствовала, кроме горя, оно было таким плотным, что заполнило собой всё. А потом, примерно через месяц, я лечила старому Ойгену спину и вдруг пальцы вспыхнули золотом. Ярко и коротко, как зарница. Ойген охнул, я отдёрнула руки и сказала, что новая мазь жжётся. Он поворчал и ушёл, а я списала все на нервы, горе и бессонницу. Тело чудит, потому что я не ем и плохо сплю, вот и мерещится…

Но свечение возвращалось.

Снова и снова, когда я тянулась к чужой боли, стоило только моим ладоням прикоснуться к воспалённой коже или вывихнутому суставу.

Раньше, при Мирре, этого не было. Обычное тепло, мягкое, послушное, как ручной зверёк. А теперь из-под кожи рвалось что-то совсем другое: дикое, неуправляемое, горячее, как расплавленный металл.

Конечно же, я ни с кем об этом не говорила.

Потому что знала, что это значит. Мирра рассказывала о целителях Велариса шепотом, как страшную сказку, и королевском роде Соларион, чьи руки сияли золотом, когда они исцеляли тоже. О том, как их за это убили всех, до последнего ребёнка, потому что дракон на троне решил, что золотой свет угроза, а не благословение.

— Если увидишь золото на чьих-то руках, — повторяла Мирра, и голос её становился таким тихим, что я едва слышала, — беги. Не потому что они опасны, а потому что опасны те, кто их ищет.

Мирра знала.

Теперь, когда ее не стало, я понимала, она знала обо мне что-то... запретное. Нет, я не мечтала о том, что из королевского рода, но вот то, что кто-то мог потоптаться в моем роду, возможно прабабку взяли силой, она служила тогда при дворце, кто его знает… Но Мирра, она что-то делала, чтобы этого свечения не было. Что-то, очевидно привязанное к ней самой, ее жизненной энергии… и еще эта ее привычка, она каждое утро касалась символа Гулы на дверном косяке и шевелила губами. Я считала это молитвой. Теперь думаю, вполне возможно это был ритаул?

Она была стеной.

Живой стеной между мной и... чем? Моей настоящей силой? Правдой, которую я не готова была узнать?

А теперь Мирра умерла и заслон разрушался, медленно, по кирпичику.

Сначала — редкие вспышки, раз в неделю, при сильном напряжении. Потом чаще. Ярче и дольше. С каждым месяцем свечение становилось всё настойчивее, всё труднее было его загнать обратно. Как будто что-то внутри меня, запертое на замок, медленно, но неумолимо выбиралось наружу.

А после вчерашней ночи, после того как я коснулась его чешуи и мир раскололся на «до» и «после», запертая дверь, кажется, слетела с петель окончательно.

7.1

Хильда ушла, мне даже показалось, что слегка разочарованая отсутствием чего-то серьезного, а я закрыла за ней дверь, прислонилась лбом к косяку и выдохнула.

Уснуть уже вряд ли выйдет, наверняка, пока будет топать домой, всей деревне расскажет, что была у меня, а значит совсем скоро появятся и другие страждующие. Надо бы успеть все утренние дела!

После душа, и короткого завтака, я разожгла очаг, поставила воду для отваров, перебрала подсохшие пучки тысячелистника.

Мирра говорила:

— Когда не знаешь, что делать — работай руками.

Голова моя сейчас и впрямь была совершенно бесполезна, то и дело память возвращалась к событиям ночи и тому странному кокону, что нас с драконом связал… Про свой короткий, но запоминающийся на всю жизнь полет я старалась не думать, потому что мня опять начинало потряхивать. Вдобавок эти “золотые” руки… Как не вовремя…

— Не сейчас, — я с силой тряхнула пальцами, но золото мигнуло ярче, как бы возражая, и только когда я стиснула кулаки и вдавила ногти в ладони, — погасло.

Я не Соларион, все они мертвы.

Это знает каждый ребёнок от Пустошей до Драконьего Пика. Их вырезали двадцать два года назад, всех, до последнего младенца.

Значит, свечение что-то другое. Мутация или аномалия, возможно, побочный эффект жизни на краю Пустошей, где земля отравлена и вода горчит. Может, чёрная трава так влияет, а может Мирра сдерживала не магию, а мою склонность к безумию?

Может…

Следующим явился дед Ойген, его спина не разгибалась с позапрошлой зимы. Он приходил каждую неделю, и каждую неделю я укладывала его на лавку, грела камни, втирала мазь из можжевельника и пчелиного воска и клала руки ему на поясницу. Именно на нем впервые появлялся свет. Сила как будто реагировала на то, что ему было больнее, а значит свет необходим.

Мы оба, он и я, уже привычно начали, выполнять каждый свое дело: он кряхтеть и охать, а я пытаться снять боль, но когда ладони привычно легли ему на спину и я потянулась к боли, на кончиках пальцев опять почувствовалось странное покалывание, а затем они озарились золотым, как редкие монеты в нашей деревне, золотом!

Золото...

Яркое, густое, живое, как расплавленный мёд. Оно хлынуло из моих ладоней, и дед Ойген охнул громче обычного! Я сама, испугавшись, вздрогнула и отдёрнула руки. Свет погас.

— Опять твои новые фокусы, Лиана? — Ойген попытался повернуть голову, но стреляющая спина не пустила.

— Я просто хочу вам помочь, — задумчиво пробормотала, стараясь придать голосу беззаботности, — И, да, это новая мазь. Жжёт?

— Сильная, зараза, — Ойген попытался повернуться и… сделал это! А затем сел. — Погоди-ка...

Он встал. Медленно, недоверчиво, как человек, ступающий на тонкий лёд. Выпрямился.

— Ну, чудеса, — пробормотал он. — Что за мазь-то? Не болит… Ничего не болит! Впервые за два года, девка, впервые!

Я попыталась сглотнуть комок в горле.

— Особый рецепт, наша в записях Мирры. — Меня замутило от страха, но я изобразила улыбку.

— Золотая женщина была твоя мать, — он погладил себя по спине с выражением полного изумления. — Пусть Гула будет к ней милостива.

Когда он ушёл, впервые не сутулясь, я торопливо закрыла дверь, задёрнула ставни и села на пол посреди хижины.

Я его… вылечила?

Не облегчила боль, вылечила!

Воспаление как рукой сняло… Моей золотой, невозможной, проклятой рукой….

Я вытянула ладони перед собой, уставилась на пальцы, пытаясь переместить бушующую внутри энергию на руки. Свечение вернулось тут же, стоило только позвать. После вчерашней ночи оно как будто... приручилось? Как будто то, что случилось на холме, касание, связь и золотой кокон, сняло какой-то предохранитель. Раньше свет рвался наружу хаотично, пугая меня и грозя выдать. Теперь он лежал в ладонях покорно, как прирученный зверь.

Я закрыла глаза. Попробовала направить его к правой руке и он послушался, перетёк, как вода по желобу. К левой — тоже. Сжала кулаки и свет спрятался. Разжала — вернулся.

— Мирра, — прошептала я в пустую хижину, — что ты от меня прятала?

7.2

— Лиана! Ты там? Ты живая? Ли-а-на!

Финн.

Ну конечно.

Он стоял на пороге — рыжий, вихрастый, с веснушками и выражением щенячьего восторга, которое я не могла вынести даже когда была в хорошем настроении.

— Финн, если у тебя ничего не болит, не отваливается и не гноится — я занята.

— Я видел платье!

— Какое платье?

— Твоё! Свадебное! Девки как раз закончили вышивку! Там вот такие цветочки по подолу, и ленты на рукавах, и Агнес сказала, что ещё в её молодости так не шили, а она-то уж повидала, и...

— Финн!

— А?

— Ты ж не девчонка, чтоб сплетни переавать, да?

Он замолчал, шумно втянул воздух и уставился на меня с обидой.

— Но, спасибо, что рассказал, как же это… здорово, — выдавила я.

— Ты, наверное, волнуешься, да? — Финн присел на крыльцо, болтая длинными ногами. — Эрик сегодня с утра подкову уронил на ногу. Ну, знаешь, как бывает, когда нервничаешь. Гвоздь кривой забил, ручку от клещей сломал. Рохан говорит, он уже к обеду или мастерскую спалит, или себе палец отрубит.

— Замечательно. Может, навещу его с перевязочным набором.

— Так ты ждёшь, да? Ну, свадьбу?

— Страсть как жду, Финн. Просто спать не могу от предвкушения.

Он просиял, не уловив иронии. Это было удобное свойство Финна, он воспринимал мир так, как ему хотелось, а не так, каким он был на самом деле.

Когда рыжая макушка скрылась за плетнём, я осталась сидеть на крыльце.

Эрик… Кузнец….

Мой друг с тех пор, как я себя помню. Огромный — на голову выше любого мужчины в деревне, широкоплечий, с руками, в которых подкова гнулась, как мягкий сыр. Длинные русые волосы,обычно он стягивал их в узел на затылке, когда работал у горна, и отпускал по плечам, когда выходил на праздник. Больше всего бесила его густая борода, пусть и аккуратно подстриженная, когда он лез с поцелуями у меня всегда было раздражение на щеках и приходилось мазать их успокаивающим кремом. Скуластое лицо, широкий лоб, шрам через левую бровь от той детской драки с деревенскими мальчишками, которые вечно меня обзывали или дразнили. Эрику тогда было двенадцать, мне семь, и он уложил троих. Четвёртый убежал сам.

Он любил меня давно, я знала об этом. Наверное, каждая девушка чувствует этот особый интерс мужчины, особоенно того, котрый ей безразличен… Когда Мирра умерла, он пришёл ко мне на третий день, сел на это самое крыльцо и сказал:

— Пройдём ритуал, стань моей женой, Лиана, я позабочусь о тебе и никгда, никому не дам в обиду.

Я смотрела на него, на эти серьёзные, до невозможности знакомые и родные глаза, на ладони с вечными ожогами от искр, на упрямую складку между бровей и… ответила честно:

— Я не люблю тебя, Эрик. В том смысле, люблю, конечно, но ты мне как брат.

— Моей любви на нас двоих хватит, — Он кивнул. Как будто только этого и ожидал. — Но мне нужны сыновья, Лиана. Ты должна это понимать.

О, да, я понимала. Тихая Заводь не место для незамужней женщины. Пока Мирра была жива, всё держалось на её авторитете. Целительница с ученицей — понятно, уважаемо. А молодая девка двадцати трёх лет, без мужа... Женщины стали коситься и шептаться у главного колодца, мне все тот же Финн докладывал, перекривяя манеру речи каждой так виртуозно, что я даже без имен понимала, кто обо мне судачит..

Эрик решал проблему. Я согласилась.

А что мне оставалось? Тихая Заводь — мой дом.

А вот дети были проблемой из-за моих глаз, конечно. С его серыми глазами и моими... какого они цвета на самом деле? Мирра заставляла пить отвар каждое утро, и в мутноватом зеркале мои глаза всегда были карими. Но отвар закончился два месяца назад, рецепта я не знала. А в зеркале чаще и чаще мелькало что-то тёплое, медовое, с золотистыми искрами…

Я тряхнула головой, отгоняя тревожные мысли. Завтра я стану женой кузнеца. Буду варить отвары, принимать роды, лечить прыщи Хильде и спину Ойгену. Жить тихо. Прятать руки, когда они светятся. Не задавать вопросов, на которые боюсь услышать ответ.

Мирра этого хотела. Она отдала за это жизнь.

После полудня пришла вдова Кирта с «тяжестью в голове» после вчерашнего визита в трактир.

— Кирта, если ты перестанешь пить третью кружку, тяжести на следующее утро не будет, точно говорю!

— Третью? — Кирта всплеснула руками. — Да я только две и выпила!

— А Рохан говорит, четыре.

— Рохан — брехло и пропойца, и нечего ему мои кружки считать!

Я подала ей отвар. Она принюхалась и запела уже знакомую песню:.

— Эрик-то хороший мужик, — начала Кирта, и я мысленно застонала. — Крепкий, работящий. Руки золотые. Ну, не в твоём смысле, — она хохотнула, и я похолодела, — а в смысле кузнечном. Дом у него тёплый, крыша не течёт. Чего ещё бабе надо, да?

— Действительно, чего ещё.

— Только ты уж ему рожай поскорее, а? Мужику сыновья нужны. А то потом спина, колени...

— Кирта, ты пришла лечить голову или обсудить мою семейную жизнь?

— А одно другому не мешает, милая, — она подмигнула, отхлебнула отвар и скривилась. — Горько!

— Горько — значит полезно.

— Это ты так и мужу будешь говорить?

Кирта ушла, но за ней явился Рохан, здоровенный рыбак, умудрившийся загнать рыболовный крючок себе в мочку уха.

— Это ветер, — утверждал он с серьёзнейшим лицом.

— Ветер загнал тебе крючок в ухо?

— Порыв был, клянусь Гулой!

— Рохан, крючок воткнут снизу вверх. Ветер для такого должен дуть прямиком из Иркаллы. — Когда все было готово, я протянула ему сложенный в четверо отрез вываренной и обеззараженной ткани.

— А на свадьбу ты ж меня приглашаешь? — спросил он с порога, прижимая тряпку к уху.

— Вся деревня приглашена, Рохан.

— Ну, мало ли…

— Лиана! — Финн вынырнул из-за плетня. — Агнес зовёт на примерку! Говорит, подол надо подшить, ты мелкая!

— Я не мелкая, — огрызнулась, порядком подустав от этой всей возни. Наверное, любая другая невеста была бы в восторге и с воодушевлением обсуждала как и саму свадьбу, так и наряд.

— Ну так идёшь?

Я зачем-то взглянула на небо. Никто оттуда не прилетит и не схватит меня когтистой лапой.

— Иду, ведь свадьба завтра, — показательно весело ответила Финну и стоявшей рядом Рохану. — Я ж страсть как её жду.

Глава 8

Кассиан

— Похоже у них какой-то праздник, эн Таимар, — отчитался один из сборщиков, как будто я дурак и сам не вижу. Мы вошли в деревню ближе к полудню. Планировали успеть раньше, но Пустоши задержали нас схваткой с галла — демонами царства скорби и смерти. Плотоядные твари оявляются в местах катастроф и массовых смертей. После битвы, например, как было в Пустошах. Просто мечом или стрелой из не убить, галла боятся только живого огня. Ребятам пришлось оборачиваться, чтобы пожечь их. И это было нашей проблемой.

Пустошь не любит огонь. Вечно горящая, она, говорят, помнит ужасы, которые приносит пламя и поэтому путает следы каждому, у кого есть лучина или живая искра. Поэтому заходить в эти места с факелами запрещено.

Звучит как глупая сказка для детей, пока сам не начинаешь плутать среди черного пламени и голых стволов, похожих на скелеты людей и животных. Как в царстве вечной смерти. Будто уже попал в Иркаллу.

— И нам, похоже, не рады. Но мы все равно свое возьмём и повеселимся!

Бурной радости от сотоварищей не последовало. Самых правильных что ли брат отобрал? Специально, чтоб не дать мне разгуляться, видно. Кислые рожи, все по уставу…

У меня не было дружеских связей среди военных и сборщиков. До болезни брата все это отец делегировал ему. Как старшему и более “толковому". Паралич поуменьшил популярность кронпринца в рядах военных, но мой статус не поднял. Оно и ясно. Не дракон. Не наследник. Так… придворный раздолбай.

Стоило нам показаться недалеко от деревянного забора, отгородившего территорию деревни от суровой, напичканной тварями разного пошиба дикой земли, как маленькие оборванцы (иначе их назвать просто язык не повернется) в испуге побежали по домам, а кто не успел прятались за хилыми кустами и стволами деревьев. Пышных здесь просто не росло. По крайней мере теперь, без благословения Соларионов.

Ветхий забор вряд ли мог спасти даже от мелких хищников и создан был, скорее всего, чтобы домашний скот и птица не разбегались, а не для защиты. Местность пустошей Овражная, корова тут легко застрянет в трясине или сломает себе ногу, упав в яму. Помешать скоту выходить без присмотра пастуха — идея хорошая. Позволять детям играть за околицей — дурнее некуда.

Я поймал незадачливую девчонку, самонадеянно решившую, что добежит до спасительных ворот быстрее, чем я до нее доберусь. Длинная и худая, с виду лет, может, восьми-девяти, она брыкалась как яростный дикий зверь, оказавшись притянутая за ворот платья на уровень моих глаз.

— Где тут целительница у вас?

— А вам на что? — смело, даже нагло спросила она. Лицо перепачкано в земле и соке какой-то травы, волосы растрепаны. Не ребенок — галла. — Лиана наша. Мы вам не отдадим!

— Ты будешь отбивать? — беззлобно засмеялся Анзуд за моей спиной. — Косами нас отхлещешь по рукам?

— Пусти, — девчонка дернулась, как будто не боялась упасть, если разожму пальцы. Светлые длинные волосы, над которыми потешался Анзуд, запрыгали следом, молотя ее по спине и плечам.

— Пущу, а ты покажи, где целительница, — пообещал я, забавляясь ее безрассудной смелостью. Едва ли она могла меня узнать. Портретов наследников в Веларисе точно не держали, а форменная черная маска сборщика закрывала все лицо, оставив только зеленые глаза, доставшиеся мне от матери. Матери, которую я не помнил, и прикосновений которой не знал.

Я опустил девчонку на землю, она тут же отбежала на несколько шагов и скорчила мне рожу:

— Не скажу я тебе ничего!

Я тронул лошадь пятками, желая оказаться к наглой девчонке ближе. Лир, мой конь, послушно сделал два шага вперёд.

— Просто ребенок, эн, — неуверенно вступился Анзуд. Как будто боялся, что я разорву ее прямо здесь средь бела дня. Я обернулся, одарив сборщика холодным взглядом.

— Тебя забыл спросить.

Сборщик притих, отведя взгляд, а я спрыгнул на землю и поймал девчонку за руку, оказавшись рядом с ней за секунду. Детский крик звонко полетел по деревне, привлекая внимание за деревянным частоколом. В воротах (покосившихся, кстати) исчерченных символами Гулы и света, появился мужик. Бородатый, крупный.

— Помилуйте, эн, — глянув на меня, стал просить он. — Не губите дитя. Неразумное еше. Въезжайте, добро пожаловать.

Добро как же. Вы ж ненавидите нас всех. Сборщиков, драконов. А мы презираем вас.

Историю не перепишешь, сколько лет ни пройдет, а помнить будут. Сначала очевидцы, потом из дети по рассказам. Ещё поколения три как минимум останутся врагами.

— Пойдешь со мной, — не выпуская тонкое запястье из рук, я повел Лира под узды, таща на аркане еще и мелкую пленницу. — Выменяю тебя на целительницу, — шепнул я ей, — чтобы покладистей была. Как тебе план?

Девчонка молча отвернулась.

Смелая. Целительница тоже будет такая строптивая интересно? Или сговорчивая? А то дорога у нас длинная…

— Мы уплатили уже вот меньше луны назад, эн… — неуверенно сообщил мне мужик, отходя на шаг, чтобы дать отряду дорогу. И возразить хочется, и боязно. Знаю я их. В глаза улыбаются, а будь возможность, перерезал бы всех нас и не моргнул.

— А мы не за налогом. Нам нужна целительница. Приведите.

В деревне я был впервые. Бедная, облезлые дома, колодец какой-то обшарпанный посередине. Это главная площадь у них что ли? Цветами украшена какими-то. Лентами… Что за торжество у них тут?

— В купальне она, эн. Традиция у нас такая… — неуверенно ответил мужик, то ли обрадовавшись, что не за добром приехали, то ли испугавшись, что не может дать мне желаемое сию же секунду, чтобы скорее спровадить. — Так вытащите ее оттуда. Или самому пойти вывести?

Вокруг стал собираться народ. Бабы зашептались и заойкали. Я обдал толпу ротозеев злым взглядом.

— Ну? Я жду.

Глава 9

Кассиан

Растерянность на лицах, странная тишина… как будто мы пришли за принцессой, а не лекаркой. Жителей тут, похоже, не очень много. Толпа собралась небольшая. Многие, видимо, не спешили покидать дома. До дальних так вообще ещё не долетела новость о дорогих гостях.

— Веди, — потребовал я у девчонки, волоча её в сторону дворов, начинавшихся в пятнадцати шагах от площади. Небогатые домишки, многие с настолько постаревшими крышами, что едва ли выдержат ближайший снежный сезон. — Не отведёшь к лекарке, заберу твою мамку на замену и никогда больше её не увидишь, — пообещал я, зная, что мамка дороже чужой тётки. Хотя, откуда бы мне знать…

— Туда, — впервые за это время всерьёз испугавшись, моя маленькая пленница кивнула на одни серые стены с синими ставнями и яркими цветами у входа.

Терпеть не могу цветы.

Самый крайний, значит. Чтобы если что не первой сожрали твари пустоши?

Я дёрнул дверь на себя. Открылась легко, как если б только нас и ждали. Вряд ли, конечно. Нас нигде никогда не ждут. Сами приходим в недобрый час.

— Есть кто? — мой окрик разлетелся по комнатам, но ответа не принёс.

— Опять обманула? — я улыбнулся. Тем оскалом, который все называли диким. Хищным. Пугающим. — Значит, мамку не жалко, да? — девчонка замотала головой. Глаза стали огромными и наполнились слезами.

— Честно тут живёт, — бормотала она, растеряв всю спесь. — Правда, прошу эн… помилуйте.

— Ух ты какие слова мы знаем, — оскалившись, я кивнул на дверь. — Твой последний шанс. Приведёшь куда надо, так и быть. Пощажу.

Осознав, с кем решила играться, девчонка первая рванула к выходу, как бешеная собака, учуяв дичь.

— У Агнис, видать… примерка я слышала утром… — бубнила она на бегу. Пришлось идти самым крупным своим шагом, чтобы не казалось, будто бегу за соплей. Отряд остался на площади. Инзур переговаривался со старостой, остальные рассматривали вышедших сельчан. Кто-то лениво наблюдал за бабами, кто-то присматривал, чтобы народ не делал глупостей.

— Наверное… — неуверенно замерев на пороге, девчонка прислушалась и воодушевилась. — Точно тут! Голос её.

Я толкнул рыжую дверь плечом. Внутри дом казался чистым и окружённым заботой. С виду так и не подумал бы.

Небольшие сени тут же переходили в гостиную, где в белом наряде с длинными светлыми косами стояла ОНА. Свет из окна играл в её волосах, и хотелось протянуть руку, чтобы присоединиться к этим играм. Я выпустил пленницу и за два шага оказался рядом с девушкой в белом наряде. Пальцы легко обхватили кольцом её тонкое запястье. Если бы только не эти проклятые перчатки!

— Для меня наряжалась, да?

— Везде мужики одинаковые, — фыркнула она, но руку вырвать не пыталась. Нахмурилась, всматриваясь в маску сборщика. Что там разглядишь-то кроме глаз? — Как будто миры разные, а всё туда же. Где ж вас обучают вере в свою мужицкую исключительность? ТЫ откуда здесь взялся, чудо? Явно не местный ведь…

— Я из Тиамара. И пришёл я за тобой.

9.1

Девчонка выскользнула из двери, но мне было уже плевать на неё. Как и на закрывшую ладонью рот бабу, замершую с той стороны от девушки в белом.

Целительница. Вот ты какая.

Откуда ты сама взялась, раз не видишь в сборщике опасности и смеешь вот так говорить? Бесстрашная или безумная?

— Но буду твоим личным чудом, если не станешь упрямиться и пойдёшь по своей воле.

А если будешь, то просто сниму перчатки и…

Я опустил взгляд туда, где чёрная воловья кожа встречалась с её нежной, почти прозрачной. Настолько тонкой, что проступал зеленоватый оттенок вен.

Хотелось ощутить тепло под пальцами, но, вопреки угрозам, что-то внутри отказывалось её касаться.

В целительнице этой было что-то такое, чему я не знал ни названия, ни объяснения. И это что-то должно достаться брату. Опять. Всё лучшее. Всё самое желанное. Ему.

— Я даже дам тебе время собраться. И переодеться.

Возможно, даже отвернусь, так и быть. На этот первый раз.

— Но ты не сборщик... — целительница дёрнула рукой, я ослабил хватку, чтобы не наставить ей синяков, но не отпустил. — Не помню, чтоб в Тиамар дань отдавали ещё и людьми... — она сошла с самодельного примерочного помоста, больше похожего на крашеный ящик, и оказалась совсем невелика ростом. Едва доставала мне до ключиц. — Или у драконов закончились собственные лекари? Съели они их что ли? — тут же насмешливые нотки исчезли из голоса, превратившись в сталь. А я думал, что её бы с удовольствием сожрал. Хоть прямо здесь.

— Замуж я выхожу, не-сборщик, и готова поехать с вами после церемонии. Кто я, чтоб отказать нашим... хозяевам, да? — звучало совершенно неуважительно, даже презрительно. Сколько у них тут наглецов развелось. Надо бы проредить для профилактики. Говорят, хорошо помогает в выращивании культур. Сразу окультуриваются все массово. — Вы приглашены на торжество, разумеется. Отдохните, путь не близкий, уверена, Пустоши были не столь приветливы и гостеприимны, да? За столом, может, и поведаете — зачем в королевстве Тиамар захудалая лекарка?