Пока ты меня не видишь

Глава 3. Диагноз

Через три недели Моника перестала убеждать себя, что всё пройдёт само. Припухлость у скулы то почти исчезала, то возвращалась. Потом к ней добавилось другое: лицо стало быстрее уставать к вечеру, кольца иногда теснили пальцы, а любимое платье, которое всегда сидело одинаково, вдруг неприятно натянулось в талии. Весы при этом показывали почти прежнюю цифру. Она сменила косметолога, потом врача. Сделала анализы, УЗИ, сдала кровь на всё, что ей назначали. Каждый новый специалист находил отдельное объяснение: стресс, гормоны, задержка жидкости, последствия перелётов, недостаток сна. Моника цеплялась за каждую версию, пока очередной результат не делал её несостоятельной. Герман ничего не спрашивал напрямую. Только однажды утром задержал на ней взгляд дольше обычного и сказал:

— Ты плохо спала.

— Нормально.

— Ты уже неделю отвечаешь «нормально» раньше, чем я успеваю спросить.

Она улыбнулась.

— Значит, мы хорошо знаем друг друга.

Он хотел сказать что-то ещё, но телефон зазвонил, и разговор оборвался. Моника была этому рада. Последнее направление она получила от эндокринолога. На листке была фамилия врача, о котором Моника ничего не знала, и название клиники, где занимались редкими метаболическими и аутоиммунными нарушениями. Само слово «редкими» ей не понравилось. Она приехала туда одна. Клиника оказалась тихой, почти гостиничной: светлые стены, мягкие кресла, никаких очередей в коридоре. За стеклом регистратуры говорили вполголоса. Моника заполнила анкету, несколько раз перечитала строку «жалобы» и в итоге написала только: «изменение лица и отёчность». Её вызвали почти сразу.

Доктор Савельев оказался мужчиной около шестидесяти, сухощавым, с короткими седыми волосами и очень спокойными руками. Он не делал поспешных выводов. Сначала расспросил её обо всём: когда начались изменения, были ли похожие случаи в семье, менялся ли аппетит, болели ли суставы, как быстро появилась асимметрия, замечала ли она изменение объёмов тела.

— Вы фотографировали себя до начала симптомов? — спросил он.

Моника чуть усмехнулась.

— Наверное, у меня фотографий больше, чем нужно.

— Это сейчас полезно.

Она показала ему снимки в телефоне: месяц назад, два месяца назад, полгода назад. Савельев сравнивал их долго, не комментируя. Потом попросил разрешения сделать несколько снимков при одинаковом освещении. Моника впервые почувствовала себя не красивой женщиной, а объектом наблюдения. После осмотра он назначил ещё несколько исследований. Она проходила их два дня. На третий Савельев попросил прийти снова и, если возможно, не одной. Именно эта фраза напугала её больше всего.

— Зачем не одной?

— Иногда рядом полезен близкий человек.

— Я приду одна.

Он не стал настаивать. В день повторной консультации Моника проснулась раньше будильника. Герман спал на боку, лицом к ней. Она долго смотрела на него в полумраке и почти разбудила, почти сказала: «Поехали со мной». Но в последний момент передумала. Если врач скажет, что это пустяк, незачем пугать Германа. Если скажет что-то серьёзное — она сначала должна понять сама. В клинике Савельев не стал тянуть.

— Моника, результаты подтверждают мои подозрения.

Она сидела напротив, положив сумку на колени. Пальцы были сцеплены слишком сильно.

— Это рак?

— Нет.

Она впервые за утро вдохнула глубоко.

— Тогда что?

Врач повернул к ней монитор. На экране были таблицы, графики, медицинские термины, из которых она не понимала почти ничего.

— У вас редкое системное заболевание. Оно связано с нарушением обменных процессов в соединительной и жировой ткани. Мы пока не до конца понимаем механизм, но видим типичную картину.

Моника смотрела на него.

— Я буду жить?

— Да. Само заболевание не относится к смертельным.

Ей снова стало легче. Но только на секунду. Савельев продолжил:

— Проблема в другом. Без лечения оно может прогрессировать. Внешние изменения, которые вы уже заметили, способны усиливаться. Может меняться распределение тканей, контуры лица, фигура, появляться асимметрия.

Она услышала слово «лицо» отчётливее остальных.

— Насколько?

— У всех по-разному.

— Я спрашиваю насколько.

Доктор снял очки.

— Иногда значительно.

В кабинете стало слишком тихо. Моника отвела взгляд к окну. За стеклом по улице шла женщина в белом пальто, говорила по телефону и улыбалась. Обычная жизнь продолжалась в нескольких метрах от неё, но внезапно казалась чем-то чужим.

— Это лечится?

— Существуют методы, которые могут замедлить течение. Есть экспериментальные протоколы. В некоторых случаях удаётся добиться обратного развития части изменений. Но я не хочу давать вам обещаний, которых медицина пока не может выполнить.

— То есть я могу измениться до неузнаваемости?

Савельев выдержал паузу.

— Такой риск существует.

Моника кивнула, будто речь шла о чужом человеке.

— А когда?

— Мы не можем точно прогнозировать скорость. У кого-то процесс идёт годами. У кого-то быстрее.

— У меня?

— Пока рано говорить.

Она посмотрела на собственные руки. Они были теми же, что всегда. Маникюр, тонкие пальцы, кольцо Германа на безымянном. Всё было знакомым. И всё вдруг оказалось временным.

— Вы сказали, болезнь не смертельная.

— Да.

— Значит, мне повезло.

Савельев не ответил сразу.

— В каком-то смысле — да.

Моника усмехнулась. Слово «повезло» снова прозвучало почти издевательски. Ей повезло быть красивой. Повезло выйти за Германа. Теперь повезло получить болезнь, от которой не умирают. Она задавала ещё вопросы: что принимать, чего избегать, какие анализы повторять, когда прийти снова. Голос звучал ровно. Савельев, вероятно, решил, что она держится хорошо. На самом деле Моника просто ещё не успела почувствовать. Это произошло уже в машине. Она села на заднее сиденье такси, назвала адрес и достала телефон. На экране было сообщение от Германа: «Обедать будешь дома?» Моника посмотрела на своё отражение в чёрном стекле. Лицо всё ещё было её. Почти прежнее. Она набрала: «Да. Буду к двум». Отправила. Потом открыла фронтальную камеру. Сделала фотографию. И впервые не стала искать удачный угол.

Она смотрела прямо в объектив, будто хотела запомнить себя. Такой. Сегодняшней. Пока ещё узнаваемой. Дома Герман был раньше неё. Он стоял на кухне без пиджака, закатав рукава рубашки, и резал хлеб. На столе уже лежал салат, который он привёз из ресторана.

— Ты где была? — спросил он.

Сердце у Моники ударило слишком сильно.

— У косметолога.

Ложь прозвучала легко. Она сама испугалась этой лёгкости. Герман поднял глаза.

— И что сказал косметолог?

— Что я прекрасна и мне надо меньше нервничать.

— Умный человек.

Он подошёл, коснулся губами её виска и вернулся к столу. Моника закрыла глаза. Ей захотелось сказать всё прямо сейчас. Положить на стол заключение, рассказать о Савельеве, о словах «может прогрессировать», о лице, которое однажды может стать чужим. Но Герман повернулся и улыбнулся ей. И Моника промолчала. За обедом он рассказывал о работе. О сорвавшейся встрече, о партнёре, который опять поменял условия, о смешном письме от нового менеджера. Она слушала и отвечала вовремя. Даже смеялась. Только одна мысль возвращалась снова и снова. Если её лицо действительно изменится — Герман будет смотреть на неё каждый день. Сначала с жалостью. Потом с привычкой. А потом, возможно, перестанет смотреть совсем. Она подняла на него глаза.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Опять ничего?

— Опять.

Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.

— Тогда ладно.

Моника заставила себя улыбнуться. Вечером она спрятала медицинское заключение в нижний ящик письменного стола под старыми документами. Потом подошла к зеркалу. Долго смотрела на себя. И впервые в жизни боялась не того, что увидит сегодня. А того, кого может увидеть там через год.