Воспоминания молодого тысячелетнего человека. Анна

Валерий Панов

Воспоминания молодого тысячелетнего человека. Анна

I

Марс встретил Рико багряным рассветом — таким, каких не бывает на Земле. Небо здесь не голубело, а розовело, словно кто-то размыл акварель по куполу мира, и горизонт горел тонкой полоской, за которой начиналось всё то, что он пока не умел назвать.

Школа танцев «Атава» — одна из старейших в Солнечной системе — располагалась в купольном квартале Эллисон-Сити, на третьем уровне, там, где искусственная гравитация была настроена на 0,89g. Это делало движения чуть легче, чуть парящее, чуть невесомей — но не настолько, чтобы терять контроль. Идеально для танца, который рождается на границе силы и лёгкости.

Рико стоял в коридоре школы, прижимая к груди спортивную сумку, и смотрел на расписание. Понедельник — хип-хоп. Вторник — контемпорари. Среда — сальса. Четверг — хаус. Пятница — реггетон. Он ещё не знал, что выберет. Он ещё не знал, что выбор — не всегда то, что решаешь ты. Иногда тебя решает танец.

— Ты будешь стоять тут весь день?

Голос пришёл слева. Рико повернулся. Невыская девушка в чёрных трениках и свободной белой футболке, сколотой на плече булавкой. Тёмные волосы собраны в узел, но одна прядь — непослушная — спадала на висок. Она улыбалась не ртом, а глазами — так, как будто уже знала что-то, чего он пока не понимал.

— Я выбираю направление, — сказал Рико, и это прозвучало важнее, чем было.

— Я Анна, — она протянула руку. — Реггетон. Третий год.

— Рико. Первый день.

— Ну, тогда тебе ещё выбирать и выбирать, — она чуть склонила голову, и прядь качнулась. — Но если честно — выбор не главное. Главное — что ты делаешь после того, как выбрал.

Она развернулась и ушла по коридору, и Рико смотрел ей вслед, и не знал ещё, что эти слова он будет вспоминать через десять лет, стоя среди обломков левитационного серфа в кольцах Сатурна.

II

Первую неделю он перепробовал всё. Хип-хоп был слишком жёстким для него — или он был слишком мягким для хип-хопа. Контемпорари казался ему разговором, в котором он не знал языка. Сальса — слишком много правил для того, что должно рождаться свободно. Хаус — слишком безличный, слишком чужой.

А в пятницу он пришёл на реггетон, и Анна уже была там, у станка, и разминала стопу, и кивнула ему, как знакомому.

Преподаватель — сухощавый кубинец по имени Матео, переехавший на Марс ещё до того, как колонии стали массовыми, — поставил их в пару. Не потому что они подходили. А потому что в группе было нечётное число.

Рико не умел вести. Анна не пыталась его вести. Она просто двигалась рядом, и в какой-то момент он перестал думать о шагах и начал слышать музыку — тяжёлый, тягучий ритм, в котором тело находит свой собственный счёт, не совпадающий с метрономом, но точный, как пульс.

После занятия она сказала:

— Ты зажатый. Но не в теле. В голове. Ты пытаешься танцевать так, чтобы тебя увидели. А надо — чтобы ты увидел себя.

Ему стало неловко. Она была права, и он это почувствовал, но признать не мог. Не тогда.

III

Три недели. Они тренировались вместе три недели — это и был весь их совместный путь. Три недели, одно выступление на школьной сцене в конце месяца и подарок — футболка, которую она протянула ему в последний вечер, аккуратно сложенную, как письмо.

На футболке было написано: «Начав путь иди. Мастеру танца Рико».

Он развернул её, прочитал, и внутри что-то сжалось — не от счастья, а от чего-то более сложного. От ощущения, что ему дали имя, которое он ещё не заслужил. Или уже заслужил, но не верил в это.

— Мастер? — переспросил он.

— Мастер — это не тот, кто умеет всё, — сказала Анна. — Это тот, кто идёт.

Он хотел сказать что-то. Что-то важное, что-то, что звучало бы так же точно, как её слова. Но не нашёл. Просто кивнул. Она улыбнулась — снова глазами — и ушла.

На следующий день Рико забрал документы из школы.