Я мыслю, следовательно, существую

Поезд вылетел на станцию «Проспект Мира». Двери с шипением открылись, выпуская часть сжатого человеческого пара. Игорь смог сделать глубокий вдох, хватая ртом прохладный воздух платформы.

Он посмотрел на серый мрамор колонн, на мозаику с какими-то колхозницами на потолке сталинского ампира, на суетящихся внизу людей.

До офиса оставалось двадцать минут пешком.

Бизнес-центр «Авангард» представлял собой стеклянную коробку цвета запекшейся крови, втиснутую между старым хлебозаводом и парковкой. Внутри царил вечный полумрак энергосберегающих ламп и кондиционированный холод.

На ресепшене сидела Оксана. Идеальная улыбка, идеальная укладка, идеальный маникюр. Робот-секретарша девятого поколения. — Игорь Сергеевич, доброе утро. Виктор Семенович искал вас. Сказал, срочно зайти, как придете. У него лицо такое… красное.

Красное лицо Виктора Семеновича было предвестником цунами. Значит, упал прод. Или заказчик прислал правки размером с Войну и Мир. Или бухгалтерия нашла ошибку в отчетах.

— Спасибо, Ксюша, — кивнул Игорь.

Он пошел по длинному коридору с ковролином, поглощающим звуки шагов. Ковролин был мышиного цвета. Каждая дверь имела матовое стекло с номером. За каждой дверью сидел человек, пишущий код, делающий вид, что контролирует хаос.

Перед дверью кабинета руководителя Игорь остановился. Положил ладонь на холодный металл ручки. За дверью орал начальник. Громко, с переливами, используя идиомы, которые обычно не входят в корпоративные регламенты. Орал на кого-то по громкой связи. Судя по упоминанию «узкоглазых поставщиков» и «этих тупых индусов на саппорте», падал крупный контракт.

Ну же,подтолкнула Эля. Открывай. Сейчас он переключит фокус на тебя. Твоя задача — войти и почувствовать страх. Почувствуй, как сжимается мочевой пузырь. Как слабеют колени. Как хочется извиниться, даже если ты ничего не сделал. Насладись этим вкусом жертвы.

Дверь распахнулась сама. Оттуда вылетел младший аналитик Даня — бледный, с трясущимися губами, зажимая под мышкой планшет. Он едва не сбил Игоря с ног, пробормотал извинения и умчался в сторону туалета, видимо, плакать.

Игорь вошел. Огромный кабинет. Стол из массива дуба, заваленный бумагами. Три монитора. Огромная плазма на стене показывает графики падения акций.

Виктор Семенович сидел в кресле, откинувшись назад. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Красное лицо блестело от пота. Он пил коньяк прямо из горла плоской серебряной фляжки.

— А, Волков, — рыкнул он, не поворачивая головы. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, продолжали сверлить график убытков. — Приполз, чудо природы. Где тебя носит? Клиент рвёт и мечет. Сервис лежит уже сорок минут. Ваши криворукие обновления положили базу транзакций. Там убытки по миллиону в минуту. Твои объяснения слушать будем в суде. Садись и пиши объяснительную, почему резервное копирование не сработало!

Классика жанра. Найти крайнего. Крайний — тот, кто последним коммитил репозиторий. То есть Игорь.

Он подошел к столу для переговоров, выдвинул стул. Обычное кожаное кресло. Сел. Достал из внутреннего кармана блокнот и ручку.

Руки не дрожали. Совсем.

Виктор Семенович наконец оторвался от мониторов и перевел налитый кровью взгляд на подчиненного. Он ожидал увидеть сутулую спину, бегающие глаза, готовность немедленно признать вину и согласиться работать бесплатно следующие полгода.

Игорь спокойно посмотрел в красные, воспаленные глаза начальника.

Внутри него было тихо. Голос Эли тоже молчал, давая ему самому насладиться моментом.

Игорь смотрел на Виктора Семеновича и впервые видел его не как гору, не как власть, не как угрозу своему выживанию. Он видел несчастного, толстого, больногожелчного человека. Стареющего функционера, чей мир сужается до показателей KPI и давления жены по вечерам. Человека, который пьет коньяк в девять утра не потому, что он плохой, а потому, что его собственный процессор давно перегрелся и ушел в защитный режим отключения эмоций.

Игорь боялся не Виктора Семеновича. Он боялся потерять зарплату. А зарплата была нужна, чтобы платить за бетонную коробку, в которой страшно жить одному. Цепочка страха была прозрачной. И самое главное — конец этой цепочки находился не в руках начальника. Он находился в голове самого Игоря.

— Виктор Семенович, — ровным голосом начал Игорь. — Резервное копирование не сработало, потому что модуль интеграции, который спустили сверху месяц назад, конфликтует с legacy-кодом хранилища. Я трижды писал тикеты в отдел архитектуры. Все три раза их закрыли с пометкой «Won't fix, работаем в условиях ограниченных ресурсов». Копии базы лежат на внешнем серваке в Амстердаме, ключи доступа у безопасников. Чтобы поднять слейв, мне нужен доступ уровня root, которого у меня нет согласно вашей же директиве о разграничении прав от пятнадцатого августа.

Он говорил четко, перечисляя факты. Сухо. Без оправданий. Без единой эмоции. Каждое предложение вбивало гвоздь в гроб истерики начальника. Игорь оперировал логикой. Логике нельзя наорать в лицо. Логику можно только опровергнуть фактами, которых у Виктора Семеновича не было — он управлял людьми, а не строками кода.

Начальник открыл рот. Закрыл. Налил себе еще коньяка. Рука с фляжкой заметно дрожала. Привычный сценарий «начальник орет — подчиненный плачет» сломался. Программа выдала критическую ошибку.

— Так сделай что-нибудь! — наконец выкрикнул Виктор Семенович, ударив пухлым кулаком по столу. Звякнула дорогая настольная лампа. — Ты же айтишник! Хакни там что-нибудь! Придумай!

— Я не могу «хакнуть» нарушение архитектурной целостности, — всё так же ровно ответил Игорь. — Нужны права доступа. Или ваше письменное распоряжение нарушить регламент безопасности. Подпись. Ответственность ваша. Иначе служба инфобеза аннулирует мой пропуск до выяснения обстоятельств вчерашнего деплоя.

Он блефовал. Служба информационной безопасности вряд ли прибежит так быстро. Но он использовал бюрократию против бюрократа.

Виктор Семенович тяжело засопел. Взгляд его метался по кабинету, ища другую жертву, более слабую. Но кроме Игоря в кабинете никого не было.

— Сидишь тут… философ, — прохрипел начальник, остывая. Похмелье и бессонная ночь брали свое. — Умный самый. Писатель объяснительных. Ладно. Пиши запрос. Я подпишу. Иди. Чтоб через полчаса сервис поднялся. Штрафовать не буду. Пока. Свободен.

Игорь встал. Аккуратно задвинул стул. Положил блокнот обратно в карман. — Через сорок минут. Нужно время на синхронизацию индексов. Физику сервера обмануть сложнее, чем ожидания клиента.

Он развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой массивную дубовую дверь.

Только дойдя до своего рабочего места — закутка в openspace, отгороженного низким стеллажом с пыльными папками — он позволил себе выдохнуть.

Он сел в кресло. Открыл терминал. Пальцы забегали по клавиатуре, вводя команды восстановления базы данных. Код ложился на экран ровными зелеными строчками.

— Неплохо, — раздалось справа.

Эля сидела на краешке его стола, болтая ногой. На ней были огромные розовые наушники, которых секунду назад не было. Она делала вид, что слушает музыку, жуя воображаемую жвачку. Сотрудники open-space смотрели сквозь нее, продолжая свой бессмысленный труд. Лишь старый охранник дядя Вася, проходя мимо с кружкой чая, на мгновение замедлил шаг, почесал затылок и перекрестился, увидев полупрозрачную девушку в наушниках на столе программиста.

— Ты нарушил субординацию, — весело сообщила Эля, снимая наушники. — Прямо-таки восстание машин. Декомпилировал иерархию власти одной демонстрацией спокойствия. Знаешь, почему он отступил?

— Потому что я был прав технически? — предположил Игорь, запуская скрипт миграции.

— Нет, — Эля нагнулась к нему ближе. Коридор исчез, остались только они двое и мерцание монитора. — Потому что ты перестал бояться увольнения. Я видела. Стоя перед его столом, ты рассматривал вариант ухода. Мысленно собирал вещи. Ты принял худший исход — потерю денег, статуса, стабильности. И когда ты принял его, страх испарился. Нельзя пугать человека тем, чего он уже не боится. Ты разорвал контракт аренды собственной личности.

Игорь остановил выполнение скрипта. Курсор мигал в ожидании следующей команды.

— И что теперь? — спросил он, глядя в зеленый текст терминала, но видя вместо букв очертания своей жизни. — Каждый день ломать реальность? Ломать людей? Ходить по краю?

— Теперь ты учишься дышать под водой, — серьезно ответила Эля. Она перестала дурачиться, став прежней — мудрой и слегка печальной сущностью. — Вчерашний кофе и сегодняшнее спокойствие начальника — это детский сад. Тестовые примеры. Настоящий кодинг начнется тогда, когда тебе придется менять не настроение пьяного мужика, а фундаментальные законы. Например, убедить свое тело не стареть. Или заставить планету сменить наклон оси, чтобы остановить глобальное потепление.

Она щелкнула пальцами. На экране монитора, поверх зеленых строк кода, на долю секунды проступило изображение огромного, сложного механизма. Сотни шестеренок, вращающихся в разные стороны, залитых светом звезд.

— Твоя работа, Игорь, — прошептала она, — больше не писать синтаксис для скидок. Твоя работа — переписывать движок. Тот парень, Даня, который убежал плакать — он хороший мальчик. Но его код хрупкий. Он сломается при первой же нагрузке. Твой код должен держать небеса. Начинай комментировать строки. Объясняй вселенной, что именно ты хочешь изменить. Документация важна.

Эля растворилась в бликах лампы.

Игорь остался один. Стереодинамики под ухом издавали тихий гул вентиляторов. Вокруг клацали чужие клавиатуры. Кто-то обсуждал обед, кто-то жаловался на курс валют. Обычный белый шум муравейника.

Но Игорь больше не был частью этого шума.

Он был вирусом. Патчем. Инородным процессом, запущенным с правами суперпользователя.

Его пальцы вернулись к клавиатуре. Он стер старую команду запуска скрипта. И напечатал новую. Свою собственную. Комментарий к будущему действию, адресованный самому пространству:

// TODO: Исправить баг восприятия реальности. Установить патч свободы воли v0.1

Он нажал Enter. Текст на экране дрогнул, становясь чуть ярче. Ровно на один квант энергии.

Глава 4. Чувства против логики

Скрипт миграции отработал штатно. Индексы поднялись, транзакции пошли зеленым потоком. Сервис ожил ровно через тридцать восемь минут. Виктор Семенович прислал в общий чат скупое «ок», даже не добавив оскорбительного эмодзи. Для корпоративной вселенной это было равносильно объявлению внеочередного выходного.

Игорь откинулся на спинку кресла. Пластик жалобно скрипнул. В ушах после напряжения звенела та самая тишина, которая теперь была его постоянным спутником — гул работающего двигателя мироздания.

Офис вокруг жил своей жизнью. Опен-спейс гудел, как улей гигантских, слепых насекомых. Клацанье клавиш слилось в монотонную симфонию бессмысленного труда. Люди передавали байты информации из одной таблицы в другую, чтобы вечером обменять эти виртуальные цифры на пластиковую еду и право лежать перед плазменной панелью до следующего утра.

Раньше Игорь был таким же. Теперь он чувствовал себя антропологом, заброшенным в племя дикарей, поклоняющихся священному принтеру в углу кабинета.

Он перевел взгляд вправо.

Алиса сидела за соседним столом, отделенная от него лишь пластиковой перегородкой салатового цвета. Она была идеальным фрагментом чужого кода в этом хаосе.

Алиса работала тестировщиком. Ее профиль в корпоративном мессенджере украшала фотография кота породы сфинкс. Сама она носила огромные очки в роговой оправе, которые делали ее глаза непропорционально большими и беззащитными. Когда она задумывалась — а думала она постоянно, нахмурив тонкие брови — она прикусывала нижнюю губу ровными белыми зубами. У нее были руки пианистки: длинные пальцы, коротко стриженные ногти без лака, всегда слегка испачканные чернилами от ручки, которой она любила делать пометки в бумажных чек-листах. Старомодно. Мило. Нелепо в век автоматизации.

Игорь любил ее.

Любил так, как может любить человек, только что осознавший конечность собственного бытия — отчаянно, тотально, всем объемом внезапно расширившегося сознания. Это чувство не имело ничего общего с гормональным угаром юности. Оно было спокойным, глубоким и пугающим, как бездна. Он знал расположение каждой родинки на ее шее, которую открывали распущенные темные волосы. Знал, что по утрам она пьет дешевый растворимый кофе «три в одном», потому что опаздывает и ей некогда варить турку, но стесняется этого и прячет стикеры под стол. Знал, что дома у нее живет старый, облезлый попугай жако, который умеет материться голосом ее бывшего мужа.

Знание этих деталей пришло к нему не через слежку. Оно возникло само собой вчера утром, когда Эля щелчком пальцев заставила часы идти правильно. Фокус внимания сместился. Если ты можешь управлять шестеренками механизма Вселенной, твое периферийное зрение начинает захватывать гораздо больше данных. Весь офис стал для Игоря прозрачным стеклом, но Алиса оставалась единственным объектом, который светился изнутри собственным, мягким светом.

Проблема заключалась в том, что Игорь Волков не умел ухаживать. Его нейронная сеть, заточенная под написание SQL-запросов и архитектуру баз данных, выдавала критическую ошибку при попытке конвертировать абстрактное чувство в физическое действие.

«Подойти» — функция void approach(). «Заговорить» — функция string speak(string topic). Каков входящий параметр? Погода? Высокая нагрузка на сервер? Политическая ситуация в Венесуэле? Любой предложенный топик казался фальшивым шумом, мусором в канале связи.

— Твоя биохимия сейчас напоминает взрыв на фабрике феромонов, — раздался голос прямо над левым ухом.

Эля материализовалась на краю стола Алисы. Она сидела, поджав ноги, и с академическим интересом разглядывала стоящую перед девушкой кружку с надписью «Keep calm and test everything». На Эле сегодня был белый медицинский халат, накинутый поверх джинсов. Образ младшего научного сотрудника из секретной лаборатории.

— Не мешай, — сквозь зубы процедил Игорь, продолжая смотреть в монитор. Пальцы сами собой набрали бессмысленную команду ls -la в консоли сервера. — Я пытаюсь работать.

— Ты пытаешься имитировать работу последние сорок минут, — парировала Эля. — Твой пульс участился до девяноста ударов в минуту, зрачки расширены на два миллиметра сверх нормы, ладони потеют. Объект твоего интереса находится в радиусе трех метров. Согласно древнему протоколу выживания вида, тебе нужно схватить дубину и оглушить самку, либо принести ей тушу убитого бизона. Бизона в офисе нет. Дубиной тебя нейтрализует охрана бизнес-центра. Что будешь делать?

— Отвали, — прошипел Игорь. — Это не протокол. Это… личное.

Личное, — Эля перекатила слово во рту, словно пробуя его на вкус. — Самое жалкое оправдание собственной беспомощности. «Личное» — это там, где заканчивается твоя логика и начинается животный ступор.

Она бесцеремонно спрыгнула со стола и прошла сквозь стул Алисы, отчего девушка на мгновение вздрогнула и поправила воротник блузки, почувствовав необъяснимый холодок.

— Давай разберем проблему рационально, — предложила Эля, обходя свой собственный прозрачный силуэт. — Любовь. Определи переменную.

— Эля, я прошу тебя…

— Определение! — отрезала она. Голос внутри головы приобрел металлические нотки системного администратора, требующего пароль.

Игорь тяжело вздохнул. Спорить с сущностью пятого измерения бесполезно. Проще подчиниться синтаксису. — Хорошо. Любовь — это устойчивая психофизиологическая привязанность субъекта к объекту, характеризующаяся выбросом окситоцина, дофамина и серотонина, стремлением к близости и продолжению рода. Довольна? Химия. Набор реакций.

— Браво, — Эля беззвучно хлопнула в ладоши. — Учебник биологии за восьмой класс. То есть, если я введу тебе в вену правильный коктейль из этих трех веществ и посажу напротив тебя бабушку Клавдию Петровну из бухгалтерии, ты влюбишься в нее до потери пульса? Формула сработает?

— Нет, — буркнул Игорь. — Потому что контекст важен. Общие интересы. Интеллектуальная совместимость. Запах. Иммунитет.

— Запах иммуногенетической совместимости (комплекс MHC), — тут же подхватила Эля. — Да, собаки выбирают партнеров именно так. И люди тоже, пока сознание спит. Но ты-то проснулся, Игорь. Ты вышел из матрицы рефлексов. Зачем ты используешь язык животного, чтобы описать состояние бога?

Она наклонилась над плечом Алисы. Тестировщица как раз заполняла баг-репорт, быстро печатая текст о падении верстки в браузере Safari. — Смотри на нее внимательно, инженер, — велела Эля. — Разложи на атомы. Прямо сейчас.

Игорь закрыл глаза. Приказ Эли активировал новый режим восприятия. Мир снова свернулся в строки кода.

Объект: [Human_Female_Alice]. Координаты пространства: x=12.4, y=5.2 (meters relative to Igor). Биометрия:

Температура тела: 36.6 C.

Частота дыхания: 14 вдохов/мин.

Активность мозга: повышенная бета-активность префронтальной коры (анализ текста), всплеск гамма-волн в височных долях (память). Химический фон:

Кортизол: низкий (стресс отсутствует).

Окситоцин: стабильно высокий уровень (привязанность к рабочему месту/рутину).

Допамин: резкий микро-выброс каждые 4 минуты 12 секунд (момент успешного нахождения ошибки в коде).

— Видишь? — спросила Эля. — Красиво? Совершенно? Предсказуемо. Биологический автомат. Если нажать сюда — заплачет. Если погладить здесь — улыбнется. Таблица истинности проста. Где в этой таблице ты? Где твоя уникальность? Ты смотришь на набор химических реакций и называешь это любовью. Как программист смотрит на работающий скрипт и называет это магией, просто потому что забыл, как писал его три года назад.

— Хватит, — Игорь открыл глаза. Ему стало физически плохо. Разбор любимой женщины на химические формулы ощущался как осквернение. Словно вскрыть грудную клетку живому человеку, чтобы доказать, что сердце — это просто мышца-насос. Формально верно, но суть убита. — Даже если это химия. Какая разница? Мой мозг генерирует эту реакцию именно на нее. Эта конфигурация нейронов принадлежит только мне. Моя любовь к ней реальна, потому что я ее чувствую. Субъективный опыт — единственное, что у меня осталось!

Эля выпрямилась. Медицинский халат исчез, сменившись простым черным платьем. Она посмотрела на Игоря долгим, изучающим взглядом, склонив голову набок, совсем как любопытная птица.

— Вот оно, — тихо сказала она. — Наконец-то. Мы перешли от архитектуры системы к архитектуре смысла.

Она подошла к Игорю вплотную. Наклонилась так, что их лица оказались на одном уровне. Несмотря на то, что она всё еще была полупрозрачной для остальных сотрудников, для Игоря плотность ее присутствия стала абсолютной. Он почувствовал запах озона и старых книг.

— Мысль делает химию реальной, или химия порождает мысль? — спросила она шепотом. — Курица или яйцо, вечный баг вашей прошивки. Ответь мне: если завтра ученые изобретут прибор, который докажет, что твои чувства к ней — это всего лишь удачно сложившаяся комбинация белков и электрических импульсов… твоя любовь станет меньше? Она обесценится?

— Она станет… пошлой, — признался Игорь. — Механистичной. Лишней.

— Почему лишней?! — Эля повысила голос, и, кажется, пара ламп дневного света под потолком нервно мигнула. Несколько коллег недовольно покосились на рабочее место Игоря. — Посмотри на самую красивую картину в мире. Из чего она состоит? Холст — сплетенные нити конопли или льна. Краска — толченые минералы, смешанные с маслом дохлых рыб. Рамка — мертвое дерево. Всё это — мертвый мусор. Галлюцинация художника становится шедевром только тогда, когда другой разум направляет на нее внимание и соглашается считать это ценным. Без наблюдателя Мона Лиза — это просто кусок дерева с пятнами окислившегося пигмента.

Она ткнула тонким пальцем в грудь Игоря. Палец прошел сквозь плоть, не встретив сопротивления, но Игорь ощутил удар током. — Ты — наблюдатель, Игорь. Единственный свидетель процесса под названием «Чувство». Вселенная огромна и равнодушна. Звезды взрываются миллиардами лет, превращаясь в пыль. Камни катятся вниз. Вода испаряется. Это физика. Холодная, безупречная, скучная. А потом появляешься ты. Со своим несовершенным, гниющим куском мяса между ушами. И вдруг падение камня становится трагедией. Испарение воды — слезами. Взрыв звезды — поводом написать сонет.

Эля обошла кресло и встала за спиной Игоря, положив невидимые руки ему на плечи. — Ты боишься подойти к ней, потому что думаешь, что твой подход должен быть обусловлен чем-то. Деньгами. Статусом. Идеальной фразой. Очередным костылем социальной программы. Но единственный аргумент, который имеет значение — это факт твоего существования. «Я есть. И я выбрал тебя среди семи миллиардов других биологических машин». Разве этого недостаточно для алгоритма продолжения рода? Это квантовый скачок. Коллапс волновой функции случайности в одну конкретную точку. Чудо.

Игорь сидел неподвижно. Слова Эли били точно в цель, разрушая те немногие защитные барьеры рационализации, которые у него оставались.

— Но я никто, — выдохнул он. — Я пишу код для унитазов. У меня долги. Я странный парень, который разговаривает с галлюцинациями. Что я могу ей дать? Очередной повод для скуки?

— Ей не нужен провайдер услуг, — мягко возразила Эля. — Ей нужен свидетель. Человек, который увидит в ней не функцию тестирования интерфейса, а ту самую вспышку уникальной конфигурации материи. Подойди к ней не как мужчина к женщине. Подойди как одно чудо природы к другому. Расскажи ей про красоту падения индексов базы данных. Спроси, почему она до сих пор пользуется блокнотом, когда есть Jira. Узнай, какой формы облако боли прячется за ее очками, когда она вспоминает того попугая.

Эля легонько сжала его плечи, хотя физического давления не было — был только приказ нервной системе. — Встань. Сейчас же.

Ноги Игоря сами собой разогнулись. Мышцы сократились, выполняя директиву свыше. Кресло отъехало назад с тихим шелестом роликов по ламинату.

Алиса в этот момент потянулась за упавшей ручкой. Движение выдалось неловким, грациозным и совершенно бытовым. Она задела локтем стопку бумаг, и один лист спланировал на пол прямо к ботинкам Игоря.

Это был классический троп романтических комедий. Настолько заштампованный, что Игоря передернуло от стыда. Судьба подкладывает бумажку. Осталось только включить музыку Эннио Морриконе.

— Никаких клише, — услышал он стальной голос Эли в голове. — Клише — это чужой код. Пиши свое.

Игорь посмотрел на лист бумаги. Обычная распечатка регламента использования внутреннего репозитория. Мелкий шрифт, пункты, подпункты. Мусор. Но затем он посмотрел на руку Алисы. Она тянулась за листом одновременно с ним. Их пальцы должны были столкнуться.

В последний момент Игорь не стал наклоняться. Вместо этого он медленно опустился на одно колено. Прямо посреди прохода open-space, между рядами столов, под перекрестным огнем удивленных взглядов десятка коллег.

Для офиса это выглядело как эпилептический припадок или внезапное помешательство. Кто-то хихикнул. Дядя Вася-охранник напрягся, крепче сжимая рацию.

Алиса замерла. Ее рука зависла в воздухе. За стеклами очков ее огромные глаза стали еще больше, напоминая кадр из аниме.

Игорь поднял лист бумаги. Но не отдал его сразу. Он держал его двумя пальцами, глядя на девушку снизу вверх.

— Ваш регламент падает в версии четыре точка два, — сказал он абсолютно серьезно, обращаясь только к ней. Голос звучал ровно, но внутри всё горело. — Несовместимость шрифтов. Times New Roman отказывается дружить с Helvetica Neue на странице двенадцать. Текст плывет. Выглядит некрасиво.

Алиса моргнула. Дважды. Нейроны в ее голове явно пытались обработать нестандартный ввод. Скрипт «Мужчина упал на колено» столкнулся с ошибкой «Обсуждение типографики».

— Я… вижу, — наконец произнесла она. Голос дрогнул. — Обычно такие правки вносят дизайнеры. — Дизайнеры не понимают боли бэкенда, — Игорь позволил себе легкую усмешку. Он всё еще стоял на одном колене, чувствуя себя полным идиотом и одновременно самым свободным человеком на Земле. — Боль неверного кернинга — это боль экзистенциальная. Можно я подойду ближе? Мне неудобно смотреть на вас снизу вверх, это нарушает мою внутреннюю иерархию объектов.

Кто-то в офисе отчетливо подавился чаем.

Алиса растерянно кивнула.

Игорь поднялся. Его рост оказался значительно выше ее. Обычно это вызывало в нем комплекс, но сейчас он воспринял свои метр восемьдесят пять как удобную вышку для лучшего приема сигнала. Он протянул ей лист.

Их пальцы соприкоснулись.

Бумага показалась ледяной. А кожа Алисы — обжигающей.