Полная версия
Александр Кожев
Семь дней до себя
День первый. Чужой голос
Глава 1. Шум между станциями
Дождь начался до рассвета и к полудню превратился в водяную пыль, висевшую над Петербургом. Она оседала на старых пластинках, картонных коробках и лицах людей, пришедших на блошиный рынок искать чужое прошлое.
Илья Воронов ничего покупать не собирался.
Он вышел из дома только потому, что в квартире стало нечем дышать. Не от духоты — сентябрь был холодным, и сквозняк тянул из неплотно закрытого окна, — а от тишины. Она заполняла кухню, коридор, маленькую комнату, где на стойке пылила гитара. В тишине слишком хорошо слышалось всё, что он старался не произносить вслух.
Последние деньги следовало оставить на продукты и проезд. Через неделю нужно было платить за квартиру. Денис обещал позвонить насчёт какой-то записи, но Илья знал: это была не работа, а жалость. Когда-то он пел так, что люди возле сцены переставали разговаривать. Теперь ему было тридцать девять, и он почти год не подходил к микрофону.
Он говорил знакомым, что устал. Что музыка изменилась. Что нужен перерыв. Главная правда была проще: однажды Илья услышал собственный голос со стороны и ничего в нём не почувствовал.
Это случилось на последней репетиции. Денис включил запись, остальные ждали замечаний, а Илья слушал человека, который правильно попадал в ноты, вовремя брал дыхание и не имел ни одной причины продолжать песню. Голос был его. Жизнь — будто чужая.
— Ну как? — спросил тогда Денис.
Илья снял наушники, положил их на пульт и сказал, что вернётся завтра.
Он не вернулся.
На рынке под навесами пахло мокрой тканью, металлом и кофе из бумажных стаканов. Продавцы спасали товар полиэтиленом. На одном столе лежали советские фотоаппараты, на другом — ключи без замков, медали без документов и семейные снимки людей, чьи имена уже никто не мог назвать.
Илья задержался у коробки с кассетами. На корешках выцветшими чернилами были написаны годы, названия групп, женские имена. Он машинально перебирал их, представляя комнаты, в которых эти записи когда-то считались важными. На одной кассете значилось: «НЕ СТИРАТЬ». Плёнка внутри была оборвана.
— Всё равно бы стёрли, — сказал продавец.
Илья поднял глаза.
Старик в выцветшей армейской куртке сидел в глубине палатки и чинил карманные часы. Линза монокля делала его левый глаз огромным.
— Что?
— Я говорю, всё равно бы стёрли. Не вы, так время.
Радиоприёмник стоял отдельно от другого товара. Небольшой, тяжёлый, в деревянном корпусе с потемневшей от пальцев ручкой. На стеклянной шкале сохранились названия городов: Москва, Ленинград, Варшава, Прага. Некоторые буквы стёрлись, словно вместе с ними исчезали сами места.
Илья провёл ладонью по крышке. Дерево оказалось тёплым, хотя вокруг всё промокло и остыло.
— Работает? — спросил он.
— Иногда.
— Что значит «иногда»?
— Когда есть что услышать.
Старик не улыбнулся. Он вернулся к часам, будто разговор был закончен.
На боковой стенке приёмника были выцарапаны инициалы «И. В.». Буквы казались свежими. Илья потёр их большим пальцем и ощутил в бороздках мелкую древесную пыль.
— Чей он?
— Теперь ваш.
— Я ещё не купил.
— Купили. Просто деньги пока не отдали.
Старик назвал ровно ту сумму, которая лежала у Ильи в кармане. Он пересчитал купюры дважды, надеясь, что ошибся, затем посмотрел на старика. Тот уже отвернулся.
— А если я передумаю?
— Тогда вернётесь завтра и не найдёте ни меня, ни рынка.
— Рынок-то куда денется?
Старик поднял голову.
— Этот — никуда. Но вы придёте на другой.
Илья унёс приёмник под курткой. Пока он шёл к остановке, внутри корпуса что-то перекатывалось при каждом шаге — не винт и не оторванная деталь, а будто маленький металлический шарик, повторявший ритм его походки с едва заметным опозданием.
Дома он поставил покупку на кухонный стол и долго не включал. Снял мокрую куртку, заварил чай, открыл холодильник и снова закрыл. За окном темнел двор-колодец. В окнах напротив зажигались чужие жизни: мужчина кормил кошку, девочка делала уроки, пожилая женщина переставляла цветы.
Телефон показал пропущенный вызов от Дениса.
Илья не перезвонил.
Он очистил корпус приёмника мягкой тряпкой. Под слоем пыли обнаружилась тонкая царапина, похожая на линию железной дороги. Она начиналась у инициалов, огибала заднюю стенку и исчезала под решёткой динамика. Когда Илья коснулся её, изнутри донёсся тихий щелчок.
Вилка не подходила к современной розетке. Илья нашёл в ящике переходник, оставшийся ещё от отца. Лампочки на кухне на мгновение погасли, затем шкалу залил тусклый янтарный свет.
Сначала приёмник молчал. Потом через помехи пробились обрывок классической музыки, прогноз погоды для Ленинградской области и женский голос на иностранном языке. Илья медленно вращал ручку. Станции наплывали друг на друга. Между ними слышались удары, дыхание, скрип двери, далёкий детский смех.
Он вернул стрелку назад. Смех исчез.
На частоте без обозначения шум изменился. Стал ровным, глубоким, похожим на море ночью. В нём возникли четыре ноты.
Илья замер.
Эту мелодию он придумал в семнадцать лет. Тогда они с Денисом репетировали в гараже, обклеенном коврами. Илья сыграл четыре ноты и сказал, что когда-нибудь найдёт пятую. Она должна была завершить фразу, но любой вариант звучал неправильно. Мелодия осталась в старой тетради, которую он потерял при переезде. После той репетиции он больше никому её не показывал и ни разу не записал на плёнку.
Четыре ноты повторились. Между третьей и четвёртой кто-то вдохнул.
— Илья… — произнёс голос.
Он резко повернулся к двери. В квартире никого не было.
— Кто это?
Шум усилился.
— Я знаю, где ты стоишь. На кухне перегорела правая лампа. За спиной гитара, к которой ты не прикасался триста сорок два дня.
Илья медленно обернулся. Правая лампа действительно не горела. Гитара стояла в проёме комнаты. Он не считал дни, но последнее сообщение от Дениса о репетиции было датировано ровно триста сорок два дня назад.
— Кто ты?
Ответ пришёл не сразу. Говорящий словно пытался вспомнить собственное имя.
— Я — это ты.
Голос был старше и хриплее, но паузы, вдохи и растянутые гласные принадлежали Илье. Особенно последнее «ты» — так он произносил слово, когда не был уверен, поверят ли ему.
Илья сел напротив приёмника.
— Допустим. Сколько мне лет?
— Не знаю.
— Удобно.
— Я многое забыл. Поэтому слушай, пока могу говорить.
На фоне голоса раздалось объявление о прибытии поезда. Название станции утонуло в треске.
— У меня мало времени, — сказал человек из динамика. — У тебя осталось семь дней, чтобы изменить жизнь.
— А потом?
— Ты найдёшь своё предназначение.
Илья рассмеялся. Смех прозвучал нервно и коротко.
— Звучит неплохо.
— Я тоже так думал.
Эта фраза заставила его замолчать.
— Что произойдёт через семь дней?
— Смотря что ты выберешь.
— Я ничего не выбираю. Я сижу на кухне и разговариваю со старым ящиком.
— Ты уже выбрал. Ты купил его.
Приёмник затрещал. Где-то далеко хлопнула дверь вагона.
— Завтра в девять семнадцать выйди из дома. Сядь в первую электричку. Не смотри направление.
— Зачем?
— Если скажу, будущее снова изменится.
— Снова?
— Илья, когда увидишь человека в сером, не…
Голос исчез. Янтарный свет погас, хотя вилка оставалась в розетке.
Илья несколько раз включил приёмник, постучал по корпусу, проверил переходник. Аппарат молчал. Только стрелка на шкале медленно сдвинулась сама и остановилась между Ленинградом и пустым участком стекла.
Он позвонил Денису. Услышав длинные гудки, не знал, что скажет: «Мне позвонил я из будущего» или «Ты помнишь мелодию из гаража?» Денис не ответил.
Тогда Илья достал гитару.
Пыль осталась на пальцах. Струны сопротивлялись, как чужие. Он настроил инструмент, сел на край кровати и впервые за триста сорок два дня сыграл четыре ноты.
Комната стала тише.
Илья попробовал подобрать продолжение. Первый вариант был слишком очевидным. Второй уводил мелодию в другую тональность. Третий напомнил песню, которую он когда-то ненавидел. Он закрыл глаза и позволил руке самой найти звук.
На пятой ноте струна оборвалась.
Из кухни ответил включившийся без электричества приёмник.
Четырьмя нотами.
Глава 2. Человек за стеной
Через несколько минут после того, как приёмник ответил четырьмя нотами, в дверь постучали.
Илья замер с гитарой на коленях. Струна свисала с грифа тонкой проволокой. За дверью кто-то постучал ещё раз — не громче, а увереннее, будто уже знал, что в квартире не спят.
На лестничной площадке стоял сосед из квартиры напротив. Илья знал его много лет, но сейчас не мог вспомнить имени. Мужчина держал в руках тарелку, накрытую другой тарелкой.
— Вы опять играли? — спросил он.
— Мешал?
— Нет. Моя жена услышала. Сказала, у вас музыка наконец вернулась.
Илья посмотрел на тарелки. Между ними пахло горячей картошкой. Сосед протянул их с неловкостью человека, который решил помочь, но не придумал, как назвать эту помощь.
— Она приготовила лишнего. Мы вдвоём всё равно не съедим.
Вчера у соседа не было жены. По крайней мере, Илья был в этом уверен: он встречал его у лифта каждое утро и видел, как тот один возвращается с работы, достаёт ключи, долго ищет нужный. Несколько месяцев назад они вместе чинили доводчик у подъездной двери. Тогда сосед говорил, что после развода привык есть стоя.
— А как её зовут? — спросил Илья.
Мужчина посмотрел на него с удивлением.
— Люба. Вы же знакомы.
Илья поблагодарил и закрыл дверь. В щели между тарелками была зажата маленькая бумажка: «Не забудьте поесть. Л.» Почерк он не узнавал. На обратной стороне белела ещё одна строка, настолько вдавленная, что буквы читались без чернил: «Он сегодня вспомнил четвёртую».
Илья положил записку на стол. Когда через минуту проверил её снова, вдавленной строки уже не было. Он достал карандаш и обвёл в блокноте то место, где видел слова. От любого другого доказательства остались бы снимок или запись. Здесь осталась только собственная уверенность — а ей он доверял меньше всего.
Телефон завибрировал. Денис прислал голосовое сообщение.
«Ты опять пропал. Слушай, я не буду звать тебя на сцену. Просто приходи в студию, помоги разобрать архивные ленты. У нас там столько всего без подписей, что я скоро начну разговаривать с коробками. С деньгами разберёмся. Илья, ты можешь вообще не петь. Только ответь, что жив».
Он прослушал сообщение дважды. При первом прослушивании заметил раздражение. При втором — паузу после слова «жив»: Денис ждал ответа даже там, где запись не могла его получить.
Илья нажал кнопку звонка. Денис ответил сразу.
— Ну наконец-то.
— Ты помнишь нашу первую мелодию?
— Какую именно? У нас тогда было штук сорок первых мелодий.
Илья взял гитару. Одна струна была оборвана, поэтому четыре ноты он сыграл на остальных. В трубке зашипело, будто Денис стоял возле радиопередатчика.
— Алло? — позвал тот. — Ты там?
— Ты слышал?
— Что?
— Мелодию.
— Я слышал, как ты вдохнул. Потом связь пропала.
Илья посмотрел на приёмник. Янтарная шкала не светилась.
— Денис, если завтра я приду и скажу, что мы никогда не играли вместе, что ты сделаешь?
— Сначала проверю, не ударился ли ты головой. Потом найду нашу старую запись.
— А если записи не будет?
— Сыграю тебе партию. Я её всё равно помню.
Илья хотел спросить, какую партию, но постеснялся. За последние месяцы он столько раз уклонялся от встреч, что прямота Дениса казалась упрёком, хотя тот ничего подобного не говорил.
— Ладно, — сказал он. — Спасибо за предложение.
— Это не предложение с подвохом. Дверь открыта.
После звонка Илья достал из шкафа коробку со старыми кабелями. Ему нужен был запасной комплект струн, но в коробке нашёлся только обрезок магнитной ленты в бумажном конверте. На нём собственным почерком было написано: «Первый дубль. Не слушать одному».
Он не помнил, чтобы когда-нибудь подписывал этот конверт. Магнитофона дома не было. Илья положил плёнку к радиоприёмнику и сфотографировал их вместе, захватив в кадр кухонные часы.
На фотографии стрелки показывали 9:17.
В действительности было без четверти двенадцать.
Он сделал ещё один снимок. Теперь часы на фотографии показывали правильное время, а конверта рядом с приёмником не было. Илья посмотрел на стол: конверт лежал там же. Поднимать телефон третий раз он не стал.
За стеной раздался смех женщины. Затем сосед спросил: «Люб, ты видела мою куртку?» — так естественно, словно обращался к ней всю жизнь. На секунду Илья позавидовал даже не счастью этого неизвестного брака, а уверенности, с которой мужчина произнёс имя.
Он сел за стол и завёл отдельную тетрадь. Первую страницу озаглавил «То, что видел своими глазами». Под заголовком записал разговор с приёмником, четыре ноты, соседскую записку, странное время на фотографии. В конце добавил: «Денис ответил на звонок. Предложил работу. Это было до всего остального».
Эта последняя строка почему-то успокоила его. Возможно, завтра исчезнут часы или поменяется жена соседа. Но сегодняшний разговор состоялся по его инициативе. Денис не пришёл из приёмника и не предлагал изменить судьбу за определённую цену. Он просто оставил дверь открытой.
Он ещё раз включил сообщение Дениса, уже без наушников. Знакомое шипение телефона наполнило кухню. Илья услышал, как друг прочищает горло перед словами о работе, и вспомнил старый гараж: Денис всегда кашлял перед тем, как назвать цену аренды, потому что боялся показаться жадным. Даже теперь он предлагал деньги так, будто извинялся за них.
Илья набрал ответ: «Приду завтра после девяти». Посмотрел на радиоприёмник и стёр последние два слова. Если поезд действительно отправится в 9:17, он может не успеть. Если никуда не отправится, друг опять потратит день, ожидая его. Осталось короткое: «Я услышал. Спасибо». Он нажал отправить, пока не передумал.
За стеной Люба спросила, куда сосед поставил тарелки. Илья вернул их не сразу. Он вышел на площадку с вымытой посудой и остановился перед чужой дверью. Изнутри негромко работал телевизор. Мужчина рассказывал жене, что Илья играет на гитаре совсем не так, как раньше: прежде ругался, когда ошибался, а сегодня не выругался даже тогда, когда струна лопнула. Люба ответила, что услышала только четыре ноты, но они были похожи на чей-то вопрос.
Он постучал. Сосед открыл, не успев договорить.
— Вернул посуду, — сказал Илья. — И спасибо.
— За картошку?
— За то, что послушали.
Люба показалась из кухни. В руках у неё было полотенце с вышитой ласточкой. Илья смотрел на маленькую птицу чуть дольше, чем следовало. Женщина заметила его взгляд и сказала, что это мамина работа. Мать умерла давно, но рисунок Люба сама вышивала по её старому образцу — первый раз получалось криво, второй почти правильно.
— А потом я перестала переделывать, — сказала она. — Если всё время распарывать, ничего не останется.
Илья хотел спросить, помнит ли сосед их разговор о разводе. Но за спиной у супругов горел кухонный свет, на плите что-то кипело, и от вопроса эта минута могла превратиться в проверку чужой жизни. Он пожелал спокойной ночи и вернулся в квартиру.
У стола лежала тетрадь. Илья дописал к наблюдениям ещё одну строку: «Не все, кого я не помню, обязаны объяснять мне, почему они здесь». Потом положил рядом телефон экраном вверх, чтобы не пропустить ответ Дениса. Тот пришёл почти сразу: «Не исчезай. Батарейки для аппарата оставлю у охраны».
Илья впервые за несколько месяцев почувствовал, что завтра от него ждут не песни и не доказательств. Просто присутствия. Именно поэтому обещание в голосе из приёмника теперь пугало сильнее: человек, которому оставалось семь дней, мог потратить их на поиски другого будущего и так и не прийти туда, где его уже ждали.
Илья выключил свет. В темноте из кухни донёсся негромкий голос, похожий на его собственный:
— Ты всё записал?
Он не ответил.
— Тогда не забудь взять тетрадь.
Перед сном тетради на столе не оказалось. Илья нашёл её в кармане куртки, которую уже повесил сушиться. Страницы были чистыми, кроме последней строки: «Денис ответил на звонок».
Илья положил тетрадь обратно в карман. Снаружи город затихал. До девяти семнадцати оставалось ещё несколько часов.
День второй. Другая жизнь
Глава 3. Станция, которой нет
Илья почти не спал.
Он оставил приёмник на кухне, но всю ночь слышал его из комнаты: редкие щелчки, шорох настройки, обрывки дыхания. Каждый раз он вставал, включал свет и находил аппарат погасшим. К четырём утра Илья записал на листе всё, что запомнил из разговора. К шести перечитал и решил, что никуда не поедет.
В восемь пятьдесят он уже завязывал шнурки.
На улице дождь прекратился, но город оставался мокрым. В лужах дрожали фасады, провода и раннее бесцветное небо. Илья шёл к платформе, пытаясь придумать обычное объяснение: продавец мог знать его имя, приёмник — быть спрятанным устройством, голос — записью. Триста сорок два дня можно было вычислить по социальным сетям. Четыре ноты — случайность.
Оставалось объяснить, почему голос звучал как его собственный.
На платформе электронное табло мигало. Все ближайшие электрички задерживались, кроме одной, у которой вместо направления стоял прочерк. Время отправления — 9:17.
Илья достал телефон, но экран не включился. Часы на платформе показывали 9:16. Люди вокруг двигались быстрее обычного: закрывали зонты, поправляли сумки, искали билеты. Никто не смотрел на пустую строку табло.
Первая электричка подошла почти бесшумно.
В окнах электрички отражалась платформа, но не люди. Илья заметил это уже после того, как двери открылись. Можно было отступить. За спиной зазвучало объявление, однако женский голос произнёс не название станции, а четыре ноты.
Илья вошёл.
В вагоне пахло сырой одеждой, пылью обогревателей и железом. Несколько пассажиров сидели, опустив глаза. Молодая мать держала спящего мальчика. Мужчина в рабочей куртке читал газету, датированную прошлым октябрём. У окна дремала женщина с букетом сухих астр.
Названия станций на схеме над дверью были стёрты. Не заклеены и не выцветшие — словно их аккуратно соскоблили ножом.
Илья сел у окна. Поезд тронулся. Знакомые дома поплыли назад, затем их заслонили гаражи, склады и мокрые деревья. Он старался считать остановки, но после третьей заметил, что электричка ни разу не открыла двери. Платформы мелькали за окном, люди на них стояли неподвижно и смотрели вслед.
— Они наблюдают за тобой, — произнёс мужчина напротив.
Секунду назад место было пустым.
Незнакомец лет пятидесяти носил серое пальто старого покроя и шляпу с мокрыми полями. Хотя дождь закончился, вода продолжала стекать с его рукавов на пол. Между ног стоял узкий футляр, слишком длинный для скрипки и слишком узкий для оружия.
— Кто наблюдает? — спросил Илья.
Мужчина кивнул на пассажиров.
Молодая мать подняла голову. Вместо лица Илья увидел в оконном отражении белое пятно. Он моргнул — лицо вернулось, усталое и обычное.
— Вы знаете, куда идёт поезд?
— Сегодня — туда, куда тебе нужно.
— Я не говорил, куда мне нужно.
— Поэтому поезд и смог выбрать сам.
Илья посмотрел на футляр.
— Мы знакомы?
— Нет. Но ещё познакомимся.
— Это вы говорили через приёмник?
Незнакомец чуть заметно улыбнулся.
— Через приёмник говорят те, кому не хватило времени сказать что-то лично.
— Там был мой голос.
— Голос — не доказательство личности. Ты как музыкант должен это знать.
Электричка резко ускорилась. За окном исчезли дома. Вагон вошёл в плотный туман, и стекло почернело, словно поезд ехал по тоннелю. Свет погас.
Колёса начали отбивать четыре равных удара. После короткой паузы прозвучал пятый — выше, тоньше, неправильный. От него заныли зубы.
Кто-то в темноте прошептал имя Ильи.
— Куда вы меня везёте? — спросил он.
— Не я, — ответил мужчина. Голос прозвучал ближе, хотя он не двигался. — Ты оставил себе дорогу. Я только проверяю билеты.
— У меня нет билета.
— Есть. Просто ты его ещё не получил.
Когда лампы загорелись, сиденье напротив оказалось пустым. Исчез и футляр. На мокром полу не осталось следов.
Женщина с астрами смотрела на Илью с тревогой.
— Вам плохо?
— Здесь сидел мужчина.
— Вы всё время разговаривали сами с собой.
— В сером пальто. С футляром.
Она пересела подальше.
Поезд начал тормозить. В динамиках зашипело. Обычное объявление не прозвучало.
За окном появилась короткая платформа. На синей табличке не было названия. Краска сохранилась, но место для букв оставалось пустым. За путями стояло заколоченное станционное здание, окружённое тёмными елями. Часы под крышей показывали 9:17.
Двери открылись только возле Ильи.
Никто из пассажиров не поднял головы. Илья остался сидеть. Он вспомнил голос: «У тебя семь дней». Вспомнил оборванную струну и собственную жизнь, в которой следующий день ничем не отличался от предыдущего.
Он вышел.
Двери закрылись. Электричка тронулась и через несколько метров растворилась в тумане — не скрылась вдали, а исчезла целиком, как стёртая с плёнки запись.
На платформе было холоднее, чем в городе. Илья прошёл к зданию. Замок на двери висел открытым. Внутри пахло углём и старой бумагой. На стенах сохранились расписания без названий станций. В кассовом зале стояли деревянные скамьи, а на полу лежали мокрые следы человека в тяжёлых ботинках. Они начинались у входа и заканчивались посреди зала.
На дальней стене висела афиша группы «Пятая частота».
Илья подошёл ближе. Бумага выглядела новой. В центре фотографии стоял он — старше, худее, со шрамом на шее. Рядом были трое музыкантов, которых Илья не знал, и темноволосая женщина у микрофона. Дата концерта была назначена через шесть дней. Место проведения: «Станция 5». Начало — 21:17.
Он сорвал афишу. Под ней оказалась такая же. Под второй — ещё одна, но на ней лица музыкантов изменились. На третьей фотографии Илья стоял один.
В билетной кассе щёлкнуло окошко.
За мутным стеклом никого не было. Невидимая рука выдвинула картонный обратный билет и фотографию.
На снимке Илья стоял у Финского залива рядом с темноволосой женщиной с афиши. Ветер бросал ей волосы на лицо. Она смеялась, а он смотрел на неё с таким доверием, что Илье стало неловко: на фотографии они явно прошли через многое и могли говорить друг с другом без объяснений.
На обороте было написано: «Если я снова забуду тебя, найди меня первой».
Почерк принадлежал ему.
— Кто она? — спросил Илья.
В глубине кассы загорелся янтарный свет. Из темноты ответил голос радиоприёмника:
— Первый разговор уже изменил будущее.
— Что это за место?
— Станция между решениями.
— Как мне отсюда уйти?
— Так же, как пришёл. Но вернёшься не туда.
Снаружи послышался приближающийся поезд. Илья спрятал фотографию и билет во внутренний карман. Пустая электричка остановилась у платформы.
На ближайшем сиденье лежал футляр человека в сером.
Илья открыл его. Внутри находился старый студийный микрофон, обёрнутый чёрной тканью. Металл покрывали следы копоти. К проводу была привязана записка: «НЕ ПОЙ ПЯТУЮ НОТУ».
Обратная дорога заняла несколько минут. За окном сразу появились знакомые дома, хотя Илья не заметил, как электричка вышла из леса. На городской платформе часы показывали 9:18.
Прошла одна минута.
Дома его ждали изменения.
Сначала он заметил кружку на сушилке — белую, с нарисованной ласточкой. Потом вторую зубную щётку в ванной. В шкафу висело женское пальто. Илья обыскал квартиру, но никого не нашёл.
На стене в коридоре появились фотографии, которых утром не было. На одной он выступал перед большой толпой. На другой сидел в студии рядом с Денисом. Почти на каждом снимке присутствовала темноволосая женщина со станции.
Он нашёл её в старых альбомах, в памяти телефона, на фотографии выпускного концерта, где, как он точно помнил, стоял один. Она возникала рядом с ним в течение последних одиннадцати лет и нигде не смотрела в объектив. Всегда — на него.
Радиоприёмник включился сам.
— Илья, — сказал постаревший голос, — ты вернулся не в свою жизнь.
На кухонных часах секундная стрелка пошла назад.
