Вектор равновесия

— Эй, Олдос! — крикнул один из них, жирный боров в шелковом кафтане, лениво обмахиваясь дорогой шляпой. — Ты где это откопал себе такого цербера? Неужто расщедрился на личную охрану? Гляди, как парень волком на всех смотрит! Ты ему хоть платишь, или он у тебя за мешок гнилой репы спину гнет?

Остальные торговцы покатились со смеху, но Олдос лишь огрызался, советуя им получше следить за собственными кошельками. Я пропускал их ржание мимо ушей. Мне не было дела до их золота и спеси.

Ворота начали открывать ближе к полудню. Тяжелые кованые створы со страшным металлическим скрежетом медленно поползли внутрь стен. Толпа взревела, и по цепочке фургонов пронеслось долгожданное: «Проезд открыт! Только для гильдии!»

Повозка Олдоса медленно тронулась с места, продвигаясь в плотном потоке. До огромной каменной арки ворот оставалось всего несколько десятков шагов. Въезд в город был уже совсем близко, как вдруг воздух разорвал истошный вопль, донесшийся из самого хвоста каравана.

А вслед за ним раздался оглушительный, утробный рёв, от которого задрожала земля под копытами коней.

Толпа крестьян и торговцев мгновенно превратилась в безумное месиво. Из лесной чащи на площадь вылетело чудовище.

Я стоял на подножке фургона и сквозь пелену поднявшейся пыли отчетливо видел эту тварь. Она мало походила на обычного зверя. Огромная, размером с хорошего ломового быка, она передвигалась на четырех мощных, узловатых лапах, увенчанных длинными кривыми когтями, которые с легкостью раскалывали деревянные обода колес. Всё её грузное тело покрывала клочковатая, свалявшаяся шерсть цвета речной грязи, намертво слипшаяся от запекшейся крови и лесного сора. Из мощного загривка торчали уродливые костяные наросты, похожие на обломки сухих ветвей. Но страшнее всего была морда — вытянутая, лишенная губ, с обнаженными бледно-желтыми клыками, с которых на землю хлопьями летела густая пена. Глаза существа горели мутной, белесой слепотой, в них не было разума — только чистая, ведомая вечным голодом ярость.

Этот лесной выродок, не разбирая дороги, врезался в самую гущу каравана. Тварь одним ударом лапы разнесла пополам крестьянскую телегу, подмяла под себя испуганного коня и принялась рвать каждого, кто оказывался на её пути. Кровь, крики, треск ломающегося дерева — площадь за считанные секунды превратилась в бойню.

Тварь стремительно приближалась к нашему фургону, препарируя когтями чужие повозки. Олдос от ужаса оцепенел, выронив поводья из дрожащих рук. Лошади испуганно встали на дыбы.

.

В этот самый момент шрам на моей шее взорвался пульсирующей болью. Изнутри него во все стороны побежал такой невыносимый мороз, что перед глазами на секунду поплыли плотные черные пятна. Превозмогая эту ледяную судорогу, я рванулся вперед. На одних инстинктах перевалился через козлы, наотмашь оттолкнул застывшего купца и мертвой хваткой вцепился в брошенные поводья.

— Пошли!! — заорал я, хлестнув лошадей кожаными лентами.

Кони, безумея от моего крика и запаха крови, рванули с места. Фургон Олдоса подбросило на камнях тракта, и мы вихрем пронеслись под сводами огромной каменной арки. Мы успели проскочить в самую последнюю секунду.

За спиной раздался оглушительный металлический грохот — стражники опустили тяжелые кованые ворота и загнали засовы, наглухо отсекая монстра от города и оставляя толпу снаружи на растерзание твари. Через толщу дубовых створов донеслись оборвавшиеся крики тех, кого заперли по ту сторону.

Повозка по инерции пролетела еще десяток шагов и замерла на темной, унылой столичной улице. Я тяжело дышал, чувствуя, как ледяной холод в шраме неохотно отступает. Мы были внутри.

Глава 5. Столичные псы

Мы стояли в тени каменной стены. Наш фургон чудом уцелел, кони мелко дрожали, но были целы. Через толщу запертых дубовых ворот всё ещё доносились глухие, оборвавшиеся вопли людей, оставшихся снаружи на растерзание слепой твари.

Вдруг тишину улицы разорвал грохот окованных сапог. Мимо колес нашей повозки, едва не задевая борта, с обнаженными мечами и копьями наперевес пронеслась группа стражников. Они бежали к стене, прижимаясь к каменным кладкам домов, их бледные лица тонули в полумраке. До нас на козлах никому не было дела.

Я медленно разжал онемевшие пальцы и вернул кожаные ремни купцу. Руки слегка подрагивали, а шрам на шее всё ещё тянул холодом, но голова соображала четко. Олдос принял поводья, вжав голову в плечи и зыркнув на меня с диким, онемевшим уважением.

— Ну и... Ну и ну, парень... — пробормотал он, вытирая пот со лба трясущимся рукавом. — Если бы не ты...

— Поехали, Олдос, — холодно перебил я, поправляя капюшон. — Стоять здесь глупо. Вези свой товар, куда собирался.

Повозка медленно поползла по каменной мостовой, уводя нас прочь от ворот. На одном из перекрестков у площади я заметил вывеску старой, но крепкой каменной корчмы. Нам обоим требовалось перевести дух.

— Олдос, притормози здесь, — негромко попросил я, указывая на здание. — Мне пора. Найду себе каморку на ночь.

Купец натянул поводья. Вся его спесь испарилась — передо мной сидел измотанный, испуганный человек. Он полез за пазуху, вытащил увесистый кожаный мешочек, в котором глухо зазвенели монеты, и протянул его мне.

— Держи, Адриан. Здесь твоя плата, и еще сверху — за мою шкуру и уцелевшее зерно. Ты заслужил каждую монету.

Я принял кошель, чувствуя его тяжесть, и коротко кивнул:

— Спасибо.

Олдос не спешил гнать коней. Он наклонился ближе и произнес тихим, предостерегающим шепотом:

— Послушай совета, парень. Потрать эти деньги как можно скорее. Первым же делом завтра утром иди на рынок и закупай столько вяленого мяса и сухарей, сколько сможешь унести. Очень скоро в этом городе начнется такой голод, что золото превратится в бесполезный цветной лом. За монеты хлеба не купишь, когда его не останется вовсе. И еще...

Купец хмуро огляделся по сторонам, всматриваясь в темные переулки.

— Какое бы дело ни привело тебя в город, заканчивай с ним побыстрее, — купец понизил голос. — Хватай того, кого ищешь, и убирайся прочь. Добром это место не кончит.

Я спрыгнул на мостовую и посмотрел на него из-под капюшона. Совет был дельным, но поворачивать назад я не собирался.

— Я учту. Удачи, Олдос.

Купец хмуро кивнул, взмахнул вожжами, и фургон покатился дальше по каменной улице, быстро растворяясь в сером тумане. Я остался у входа в корчму, сжимая в кулаке увесистый кошель. Олдос прав: завтра с утра нужно забить суму сухарями и мясом. Силы мне еще понадобятся.

Каморка на верхнем этаже оказалась тесной и сырой клеткой. Я загнал дверной засов до упора, бросил сумку на пол и, прямо в плаще, рухнул на жесткий матрас. За узким окном свистел холодный столичный ветер. Снизу, сквозь щели в гнилых половицах, доносился глухой стук деревянных кружек и невнятный бормочущий гул тех, кто решил спиться до наступления зимы.

Я закинул руки за голову, уставившись в потолок. В комнате было тихо, но леденящий, пристальный взгляд никуда не делся. Тот, кто неотступно тащился за мной, по-прежнему стоял где-то здесь, в углу этой конуры.

Я тихо, хрипло усмехнулся в темноту. В голосе проскользнула злая ирония.

— Ну что? — негромко спросил я пустую стену. — Скажи честно... страшно было?

Я помолчал, глядя в темноту, а затем продолжил чуть тише:

— Да ладно тебе, не притворяйся. Я же почти чувствовал, как ты там замер, когда этот выродок повозки у ворот пополам ломал. Небось думал, что на этом моя история и закончится? Думал, тварь сожрет меня вместе с Олдосом и его зерном? Признайся, у тебя сердце в пятки ушло, когда я за поводья схватился.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как темнота сна наконец берет свое. Напряжение этого дня уходило, оставляя лишь тупую усталость.

— Расслабься. Мы внутри. Живы и даже с кошелем золота, — прошептал я, окончательно проваливаясь в беспамятство. — Спи давай. Завтра предстоит много работы. Шоу только начинается...

Глава 6. Гниющие провинции

Утро в столице выдалось хмурым и неприветливым. Едва я вышел на улицу, как в лицо ударил резкий, пронизывающий порыв ветра. На дворе стояло самое начало осени, и с каждым днем становилось всё холоднее. Кутаясь в плотный дорожный плащ и посильнее надвигая капюшон, я первым делом отправился на поиски картографа. Та поношенная карта, что я выменял в придорожной деревне, годилась разве что на растопку. Отдав приличную сумму в лавке гильдии, я обзавелся свежим, подробным свитком королевства с точными отметками столичных трактов и окрестных лесов. Теперь я хотя бы знал, куда ведут дороги.

Следующей целью стал захудалый квартал на окраине. Тратить золото Олдоса в богатых рядах я не собирался, поэтому отыскал самую неприметную, полутемную мастерскую портного. Старик-мастер долго снимал с меня мерки, испуганно косясь на уродливый багровый шрам на шее, но вопросов задавать не рискнул. За пару монет он подобрал мне верхнюю тунику из тяжелой, грубой валяной шерсти темно-серого цвета. Она была плотной, отлично поддевалась под кожаную безрукавку, защищала от подступающих холодов и не стесняла движений.

Выйдя от портного, я направился на тяжелый стук молотов — к кузнице. Отцовского ножа на поясе было мало для того, что ждало меня впереди. Кузнец, крепкий широкоплечий мужик, покрытый копотью, принял заказ без лишних слов. Я выложил на наковальню золото и подробно описал, что мне нужно: пара небольших, легких, но ухватистых боевых секир, которые можно закрепить на поясе. Надежное железо, чтобы крошить кости. Кузнец пообещал, что к следующему утру сталь будет готова.

Выйдя от оружейника, я на секунду задумался. Рассчитывать на удачу в глуши было глупо. Если я получу рану, лечить меня будет некому. Свернув в тихий переулок, я отыскал скромную лавку аптекаря. Старик за стойкой выглядел замученным, но за пару серебряных монет собрал мне походный набор: моток чистой льняной ткани для перевязки, бутылёк с крепкой, жгучей настойкой трав на спирту и баночку с едкой мазью против трупного яда и гнили. Спрятав склянки на самое дно кожаной сумы, я затянул ремни. К дороге я был готов.

Проголодавшись, я наконец дошел до центрального рынка. Но стоило ступить на площадь, как я придержал шаг.

На торговых рядах творился бедлам. Цены взлетели до небес. За обычную засохшую буханку ячменного хлеба торговцы требовали столько серебра, сколько раньше стоил целый мешок отборной пшеницы. Люди в толпе орали, ругались, швыряли в купцов грязью, а стража то и дело хваталась за дубинки. Глядя на эту грызню, я вспомнил слова Олдоса: «Скоро золото превратится в бесполезный цветной лом». Купец оказался прав. Швыряться монетами было нельзя. Я прошел мимо богатых прилавков и принялся выбирать то, что могло долго храниться в суме и поддержать силы в дороге: вяленую солонину, мешочек сушеного колотого гороха и твердый, как камень, дорожный сыр.

Я укладывал куски солонины на самое дно, когда шрам на шее внезапно пронзила острая, леденящая боль. Мороз мгновенно сковал кожу, заставив меня инстинктивно напрячься. В лопатки снова упёрся тот самый давящий, пристальный взгляд.

Я резко развернулся на пятках, готовый встретить опасность лицом к лицу. Но вместо невидимого преследователя со всей силы врезался в кого-то, кто стоял вплотную за спиной.

Раздался короткий испуганный вскрик, и на грязные каменные плиты кубарем покатился оборванный мальчишка лет двенадцати. Он тяжело упал на спину, выронив из рук пустую миску. Я перевёл дыхание, опустил взгляд на пояс и разозлился: ремешок на ножнах отцовского ножа был аккуратно расстегнут. Этот мелкий уличный воришка воспользовался суматохой, пристроился сзади и почти вытащил моё единственное оружие. Еще секунда — и я остался бы с голыми руками.

Мальчишка сидел в грязи, потирая ушибленный локоть, и со страхом смотрел на меня снизу вверх. Мой тяжелый взгляд из-под капюшона и уродливый рубец на шее не сулили ему ничего хорошего. Пацан сжался в комок, ожидая удара. Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость, но марать руки о ребенка на глазах у толпы не стал.

— Ещё раз увижу рядом со своим поясом — останешься без рук, — процедил я, низко наклонившись к нему.

Ворюга судорожно сглотнул, вскочил и в панике кинулся наутек, мгновенно растворяясь в толпе. Я поправил портупею и наглухо застегнул ремешок ножен. Закинув суму со скромной провизией на плечо, я пошел прочь с площади. До завтрашнего утра делать в городе было нечего.

Я вернулся в свою каморку, когда солнце ещё даже не перевалило за полдень. Заперев дверь на засов, я бросил суму с солониной и сыром на пол, скинул плащ и устало опустился на скрипучую кровать. До завтра, пока кузнец не отдаст секиры, времени оставалось прорва. Выходить обратно на улицы, кишащие злой стражей и мародерами, не хотелось.

Я лёг на спину, закинув руки за голову, и уставился в серый деревянный потолок. Шрам на шее всё ещё покалывало после рынка.

Ощущение чужого присутствия, на секунду отпустившее меня в толпе, снова тягуче заполняло комнату. Этот холодный, невидимый взгляд буравил меня прямо из темного угла. Я лениво повернул голову к пустой стене и негромко, с кривой, усталой усмешкой заговорил в пустоту:

— Ну и зачем это было нужно?

Мой голос прозвучал отчетливо в звенящей тишине конуры. Я знал, что тот, кто тащится за мной по пятам, сейчас слушает.

— Ты ведь тоже это видел, верно? Там, на рынке. Стоило мне на секунду расслабиться, как ты тут же навалился со своим леденящим вниманием. Зачем? Чтобы я обернулся и толкнул этого мальчишку? — я горько хмыкнул, прикрывая глаза. — Пацан просто хотел срезать мой нож. Обычное дело для голодных кварталов. А я чуть не прибил его с перепугу из-за твоего дурацкого взгляда.

Я замолчал, слушая, как за окном свистит осенний ветер. Ответа, как и всегда, не последовало. Мой невидимый спутник хранил привычное, глухое молчание.

— Молчишь. Ну конечно, — я снова ухмыльнулся, переворачиваясь на бок и поудобнее устраиваясь на жестком матрасе. — Тебе ведь нравится просто наблюдать, да? Сидишь там, где тебя невозможно достать, и развлекаешься, глядя, как я дёргаюсь от каждой тени и срываю злость на уличных воришках. Что ж.… развлекайся, пока можешь. Завтра я заберу своё оружие, и мы посмотрим, кто кого выследит на этой дороге.

Я закрыл глаза, позволяя усталости проглотить остатки мыслей.

***

Убегавший мальчишка не разбирал дороги. Несясь напролом сквозь рыночные переулки, он на полной скорости вылетел из-за угла и врезался в проходящего мимо королевского гонца. От сильного удара молодой посыльный не удержался на ногах и повалился в грязь. Запечатанный сургучом свиток с донесением выскочил из его рук и улетел прямиком в открытый канализационный сток.

Взбешенный гонец вскочил на ноги и в ярости набросился на оборванца. Он жестоко, до крови избил мальчишку прямо в грязном тупике, оставив его лежать на мостовой.

Посыльный потратил часы, пытаясь достать размокшую бумагу из нечистот. Из-за этой задержки приказ о высылке снадобий опоздает. На другом конце королевства, в далекой южной провинции, так и не дождавшись помощи, скончается старый опытный лекарь, который должен был остановить начинающийся там мор.

Но для самого избитого мальчика кошмар только начинался. Едва дыша, утирая слезы и кровь с лица, он несколько часов полз в сторону трущоб. Он вернулся домой слишком поздно. Из-за того, что сына не было так долго, его исхудавшая, обезумевшая от голода мать решилась на худшее.

Когда мальчик переступил порог лачуги, его младшей сестры внутри уже не было.

Не дождавшись еды, мать сделала то, от чего уже никогда не отмоется. На грязном столе стоял лишь один мешок с мукой. Женщина выменяла его у проезжего торговца, продав ему собственную дочь.

***

На следующее утро туман над городом стал еще плотнее. Воздух окончательно пропитался сыростью и гарью. Первым делом я заглянул к кузнецу.Мужик сдержал слово: на наковальне меня ждали две секиры. Тяжелая закаленная сталь, рукояти обтянуты грубой кожей. Я закрепил их в петлях за спиной, привыкая к новому, надежному весу за плечами.

Снарядившись, я направился в корчму на площади — лучшее место, чтобы раздобыть слухи и понять, куда двигаться дальше.

Внутри было тихо. Люди сидели группами, перешептываясь и косясь на двери. Пройдя вглубь полутемного зала, я заметил в углу знакомую широкую спину. За дальним столом в одиночестве сидел Олдос. Перед ним стояла нетронутая кружка, а сам купец выглядел осунувшимся и постаревшим. Его сытая харя побледнела, в глазах застыла глухая тревога.

Я молча подошел и сел напротив. Купец вздрогнул, резко поднял голову, но, узнав меня, облегченно выдохнул.

— Адриан... Цел, значит, — глухо произнес он, пододвигая кружку. — А в городе дела идут всё паршивее. Ты послушал моего совета? Запасся едой?

Я коротко кивнул, не снимая капюшона.

— Запасся. На рынке грызня. Цены взлетели так, что за буханку хлеба требуют мешок серебра. Что вообще происходит? Всего за день город с катушек съехал.

Олдос хмуро огляделся по сторонам, наклонился ближе к столу и заговорил едва слышным, дрожащим шёпотом:

— Это только начало, Адриан. Боги отвернулись от этого места. Вчера под вечер на рынках вспыхнули первые бунты — чернь пыталась разграбить фургоны купеческой гильдии. Стража устроила настоящую резню, трупы до сих пор у дорог валяются. Но хуже другое. Из южного пограничья сегодня на рассвете прискакал полуживой гончий. Говорит, на заставах вспыхнул жуткий мор, косит людей десятками, а знахари ничем не могут помочь. Проклятие расползается по королевству. Если так пойдет дальше, через неделю город запрут наглухо, и мы все здесь сгнием заживо.

Купец тяжело вздохнул и уставился на свои трясущиеся руки.

— Я распродаю остатки зерна за любые деньги и убираюсь отсюда на запад, к морю, пока ворота снова не заколотили. И тебе советую — бросай свои дела, Адриан. Хватай кого искал и беги. Здесь скоро прольётся столько крови, что её не смоет ни один дождь.

Я молча слушал его, положив ладонь на рукоять отцовского ножа. Выждав небольшую паузу, я сделал вид, что это просто праздный интерес, и негромко произнес:

— Послушай, Олдос... Ты человек бывалый, полстраны с караванами объездил. От лесных чудовищ мы вчера еле ноги унесли, тут спорить нечего. Да и про колдунов на службе у короля все знают, это дело привычное. Но тебе в твоих странствиях никогда не попадалась... скрытая чертовщина? Ну, знаешь, вроде живой марионетки. Девица с абсолютно фарфоровым, каменным лицом, неподвижная, бледная как смерть. А взгляд — пустой, как бездна. Слышал о такой твари хоть краем уха?